Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I

– Ясно, ясно… – опять загалдели мы.

– Ну, раз все ясно, то через полчаса выдвигаемся на позиции.

Тогда все показалось игрой «Зарница», в которой мы будем весело бегать по полям и посадкам с криками «Ура!» и палками гонять испуганных украинцев. Только майор не разделял нашего общего ликования и грустными глазами смотрел на наш «детский сад».

Я усмехнулся, вспоминая, как с перепугу тогда надел под бронежилет пуховик, переживал, что ночью могу замерзнуть на посту. Пока мы шли к нашему первому укрепу, находившемуся в пяти километрах от тыловой позиции, встало солнце, и мне стало невероятно жарко. Помучавшись полчаса, я стал обгонять бойцов и приблизился к Гаврошу, который шел в середине группы.

– Командир, можно я пуховик сниму, а то я уже фиолетовый от жары? – тяжело дыша, спросил я.

– Конечно, снимай! – улыбнулся Гаврош. – Такие вещи можешь не спрашивать. У командира нужно спрашивать что-то, что может повлиять на все подразделение, а если это касается только тебя лично, проявляй инициативу.

– Понял…

Продолжая передвигать ноги, на которые налипло по три килограмма грязи, ступая след в след, чтобы не наступить на мину-лепесток, я кое-как стянул с себя бронежилет и пуховик. Подержав его в руках и не понимая, куда его деть, я просто бросил его на землю и почувствовал невероятное облегчение, как будто опять оказался в самолете, который уносил меня в небо.

Ночью я впервые стоял на фишке и сильно мерз, сожалея, что выкинул свой прекрасный пуховик. Помимо холода, который забирал силы, я постоянно шугался шорохов и звуков, которые доносились из посадки. Тогда я еще не отличал случайные звуки от тех, на которые стоило обращать внимание, поэтому при каждом непонятном звуке или движении, громко передергивал затвор, пытаясь отпугнуть этим страшным звуком невидимых врагов.

Подумав про это, я вернулся из своего внутреннего мира в реальный и вслушался в то, что происходило вокруг. Преимуществом фишки в пещере было эхо, которое предупредило бы меня о подходе хохлов за пару сотен метров. Любой звук, который тут раздавался, тут же отражался от стен и сводов пещеры и многократно усиливался. Послушав тишину несколько секунд, я успокоился и стал вспоминать свой первый штурм, в котором участвовал.

После взятия соседним взводом позиции «Железный лес», мы пошли штурмовать находившийся чуть сбоку обычный лес, который назвали «деревянным».

– Мужики, это ваш первый штурм, поэтому слушаем меня внимательно, – начал говорить Гаврош. – Вам может быть страшно, но это нормально. Страшно всем. Главное, смотрите, что делаем мы, и делайте то же самое. Ясно?

– Да, – кивнули мы головами, с напряженными и немного испуганными лицами.

– Впереди будет их опорный пункт. Идем потихонечку, пока не начнется стрельба. Как только начнут стрелять, падаем, занимаем оборону, а дальше по обстоятельствам решим, как их лучше выкуривать оттуда.

Мы выстроились в линию и с разрывом в пять метров стали продвигаться вперед по двум сторонам густо заросшей кустарником и деревьями посадке. Колючки акации и терна постоянно цеплялись за амуницию и выдавали мое движение. От переживаний и тревоги я постоянно оглядывался на командира, чтобы не пропустить его приказ, и чтобы было чуть спокойнее. Его уверенный вид внушал мне, что мы делаем все верно и у нас все получится. Впервые там в посадке я узнал, что такое прилив адреналина. Это было очень необычное чувство, которое охватило меня с ног до головы. Мысли вдруг стали четкими и прозрачными и завертелись в голове с необычайной скоростью. Все инстинкты и органы обострились до предела, а тело наполнилось пружинистой силой.

«Ложись!» показал рукой командир, и я упал на землю прямо посередине открытого участка. В пяти метрах от меня находился мощный пенек от упавшего дерева, я пополз в его направлении. Магазины, которыми была набита разгрузка, сползли на живот и цеплялись за землю. Инстинктивно я встал на карачки и, как маленький кабанчик, быстро перебирая руками и ногами, побежал на четвереньках к заветному укрытию. Добравшись до пенька, я перевернулся на спину, спрятался за ним и передернул затвор. В этот момент я заметил командира, который улыбнулся мне и показал знак, что одобряет мой маневр.

Наши, кто был впереди, обнаружили тогда украинскую фишку и зачистили ее. После этого началась стрельба, украинцы стали накладывать по нам из АГС. Несколько гранат разорвалось от меня метрах в пяти, и, к моему счастью, осколки ушли в сторону. Я лежал и чувствовал запах пороха, которым были начинены ВОГи. Стало страшно. Тело парализовала предательская слабость, мне захотелось, как ящерице, двигаясь всем телом, поглубже закопаться в землю и спрятаться от стрельбы и взрывов.

Я увидел, как командир открыл ответный огонь, и меня отпустило. Я перевернулся на живот, высунулся из-за пенька и стал стрелять в сторону противника. Как мне показалось, все мои десять магазинов я расстрелял за пять минут боя. Когда они закончились, я достал из рюкзака полуторалитровую бутылку, забитую патронами, вскрыл ее и стал набивать магазины. Рядом со мной мой приятель Январь стал стрелять по укрепу из РПГ, которым он научился пользоваться. Украинцы не сдавались, и именно тогда я понял, что кина с победными атаками не будет.

– Ай-ай-ай! – заорал Мясо. – В меня попали! Я ранен!

– Перематывайся! – заорал ему сзади бывалый боец Обида. – Аптечка у тебя есть?

– Январь, помоги ему! – крикнул командир.

Продолжая стрельбу, тройки стали продвигаться вперед, и я понял, что мне сейчас предстоит встать из-за этого спасительного пенька и попробовать перебежать дальше.

«Раз, два, три!» – стал считать я про себя. На счет «три» подорвался и побежал за Обидой, который уже был немного впереди, обходя украинский укреп с правого фланга. Непрерывно постреливая вперед, он продвигался все дальше, а я семенил за ним, в точности повторяя его передвижения. Мы с двух сторон заскочили в окопы и стали зачищать их. Я двигался сзади, и когда Обида перезаряжался, прикрывал его и простреливал траншеи.

Через час укреп был взят. Как выяснилось, мы потеряли двоих. Сначала нашли Рыбака, а чуть позднее Отшельника, который закатился под куст. Мясо был отправлен в тыл, а мы стали окапываться, чтобы развернуть огневые точки в сторону противника.

Ночью по нашим позициям опять отработал АГС, еще трое бойцов получили ранения. Шихану и Джордану осколки прилетели в конечности, а Январю осколок прилетел в лицо, выбив ему глаз. Ранение у него было тяжелым, и его первым потащили в тыл. Тогда из-за дефицита бойцов еще не была налажена работа групп эвакуации, и нам приходилось носить трехсотых самим. Гаврош и трое бойцов схватили носилки с Январем и убежали в ночь. Нам с Краснодаром досталось выводить Шихана. Джордан был ранен в руку и просто шел с нами своим ходом. Пока мы тащили Шихана, до меня стало доходить, что это не игра, а реальная ситуация, где тебя могут ранить или убить. И это не понарошку, как в учебном лагере, когда Колонист кричал: «Двести!», а я, грустно моргая глазами, ждал, когда он воскресит меня. Тут никто никого оживить не мог, и Отшельник с Рыбаком так и остались мертвыми.

Возвращаясь назад, я наткнулся на свой пенек и, к своему ужасу, увидел, что вражеские пули проделали в нем с десяток дырок. «Спасибо тебе, пенечек!», – погладил я его рукой и пошел дальше на позицию. «Часть из вас вернется назад в пакетах… Часть будет ранена», – вспомнил я слова Пригожина, которые тогда пропустил на плацу, услышав только то, что хотел услышать: «Через полгода вы вернетесь домой с помилованием, наградами и деньгами». До конца контракта тогда оставалось еще сто шестьдесят дней.

Я шел к нашему новому укрепу и держал в руке иконку Николая Чудотворца, которая досталась мне от моего отца после его смерти в одиннадцатом году. Сжимая ее как талисман, который не раз выручал меня в тюрьме и зоне, я тихо молился: «О, всеблагой отче Николай, пастырь и учитель всех, с верою прибегающих к твоему заступничеству и в горячей молитве тебя призывающих! Скоро поспеши и избавь Христово стадо от волков, губящих его. И всякую страну христианскую огради и сохрани святыми твоими молитвами от мирского мятежа, землетрясения, нашествия иноплеменников и междоусобной войны. От голода, наводнения, огня, меча и от внезапной смерти. И как ты помиловал трех мужей, в темнице сидевших, и избавил их от царского гнева и от усечения мечом, так помилуй и меня, умом, словом и делом во тьме грехов пребывающего. И избавь меня от гнева Божия и вечного наказания, да твоим ходатайством и помощью, – смотрел я вверх сквозь листву, которая стала желтеть. – Своим же милосердием и благодатию Христос Бог тихую и безгрешную жизнь даст мне прожить в веке сем. И избавит меня от участи стоящих слева, и сподобит стать справа со всеми святыми. Аминь!»

После взятия этого большого укрепа, нас четверых под командованием Обиды оставили охранять укреп и защищать фланг, откуда предположительно могли зайти украинцы, чтобы подрубить наше продвижение к «Веселой долине». Взвод ушел вперед, и мы слышали, как там идет бой, пока стояли на фишке.

– И как мы его взяли? – удивлялся Шамал, разглядывая хорошо укрепленные траншеи, явно выкопанные не вручную, а при помощи экскаватора, и забетонированные блиндажи.

– Да как? Чуйка у Гавроша хорошая и опыт военный, – спокойно ответил Обида. – Изначально хотели слева зайти, но тут Гаврош нашел какую-то лазейку в их обороне, мы тут заскочили и вышли к ним в тыл.

– Такой укреп, можно сказать, с минимальными потерями забрали! – не переставал удивляться Шамал.

Я лежал, стараясь не шевелиться, на холодных ступеньках, вырубленных в стенке траншеи, и наблюдал за стороной, откуда мы ждали возможный накат хохлов. От этого ноги стали мерзнуть до такой степени, что я чувствовал свои кости и каждую мышцу в отдельности.

– Ну, как тебе война? – с улыбкой спросил Обида. – Понравилось?

– На лютом адреналине вывез! – смущенно улыбнувшись в ответ, сказал я. – Конечно, я все себе не так представлял…

– Тут все на парадоксах. Хочешь выжить, будь готов умереть.

– Да, я когда записался, четко уже понимал, что всякое может случиться… Жалеть обо мне некому. Родители умерли. Брат остался старший, но, по сути, я ему тоже не нужен. Есть крестница… Дочь его.

– В общем, ты – одинокий волк?

– Если вернусь, то начну жизнь заново, с чистого листа. А если нет… То я как раз крестницу и записал в душеприказчики. Пусть ей деньги достанутся от меня. Будет знать, что ее крестный – не какой-то там преступник пропащий, а солдат, погибший, защищая свою Родину.

– Ясно… – спокойно ответил Обида, глядя на меня. – Ты когда стреляешь, куда метишься?

– Приблизительно в грудь или в живот.

– Лучше по ногам целься.

– Почему? – удивился я.

– Вот смотри… – поднял он свой автомат, – ты его заметил, начинаешь стрелять, он падает на землю, и ты его сразу снимаешь. А будешь в живот целиться – можешь промазать.

– Понял. Спасибо! – оживился я, понимая, что Обида делится со мной своим боевым бесценным опытом, который поможет мне выжить. – А еще какие фишки есть?

– Ну, смотря в какой ситуации… Фишек много.

Недели две мы пробыли на этой позиции, которую сделали точкой подвоза. Наши где-то раздобыли «копейку», и она стала привозить к нам БК и продукты с водой, которые мы стали таскать дальше. Через пару недель взвод продвинулся настолько далеко, что наша точка стала неактуальной, и нас перевели на только что захваченную психушку. Обида, Шрам, Стахан, Калипсо и два моих близких по лагерю Трудный и Микс пошли дальше, а меня, Краснодара и Димона придерживали первое время на закрепе, пока взвод не штурманул пещеры.

– Димон! Родной! – услышал я голос Краснодара. – Давай, кто-нибудь один из вас бегите сюда. Пацана трехсотого нужно в тыл оттянуть.

Я разбудил Димона, передал ему фишку и присоединился к группе мужиков, которые тянули трехсотого.

– О, Вакула! – уставился я на мужика, завернутого в блестящую как новогодняя обертка фольгу. Вакула приехал пару дней назад с пополнением. – Что с ним?

– Птичка ВОГ скинула почти под ноги. Хорошо хоть ступню не оторвало, но нога в хлам.

В Вакуле было больше ста килограмм живого веса. Неудивительно, что пацаны не могли донести его впятером. Я взялся за край носилок, и мы быстрым шагом двинулись в сторону психушки, где у нас находился ПВД и медики.

– Больно, пацаны… – постанывал Вакула, покачиваясь в мягких носилках.

– Понятно, что больно, – подбадривал его бородатый боец, – ты же волгоградский! Это же символ!

– Птичка… – тихим голосом сказал Вакула, и сразу после этого мы услышали жужжание пропеллеров.

– В кусты давай его! – заорал кто-то сзади.

– Там мины! – хрипло застонал кто-то сзади справа от меня.

– И хули?

– Пацаны, она над нами зависла, – констатировал факт Вакула, – прицеливается, видно.

– Давай в зеленку! Тут нас точно размотает, а там хоть шанс есть пятьдесят на пятьдесят!

Я бежал вместе со всеми, держа носилки и готовясь принять неизбежный сброс, который затрехсотит или убьет кого-то из нас. Выбор был непростой, и когда кто-то сделал его за меня и потащил носилки в посадку, я безропотно повернул и побежал вместе с ними. Заскочив под деревья, мы постарались забиться как можно глубже в чащу и, поставив носилки с Вакулой, разбежались в разные стороны, справедливо полагая, что лучше пусть погибнет кто-то один из нас, чем мы ляжем тут все вместе. А уж кого выберет в священную жертву оператор дрона, не нам судить.

Нам повезло. Дрон либо был пустым, либо уже израсходовал свой запас. Покружив с минуту, он взмыл вверх и скрылся в направлении Иванграда.

– Пацаны, я больше не могу, – тихо сказал один из бойцов с бледным, как у мима, лицом. – Давайте, я ваши автоматы потащу, а вы его. Может, так нам легче будет? – с надеждой посмотрел он на нас.

Мы не стали возражать против этого плана, и нам правда стало легче. Он повесил на себя все наши семь автоматов и бежал сзади, пыхтя и бряцая железными оружиями, бьющимися друг о друга.

– Простите, пацаны, – смущенно простонал Вакула, – опять птица прилетела.

– Гребаный крот! – выругался боец, бегущий впереди. – В кусты!

Резко свернув с дороги в сторону, мы заскочили под деревья, которые здесь были выше, чем в остальных местах, что и спасло нас. ВОГ, ударившись о верхние ветки, взорвался в кроне дерева, и осколки ушли не вниз. Дождавшись, когда дрон улетит, мы подхватили Вакулу и побежали дальше.

Чтобы не думать о том, как мне плохо и тяжело, я опять стал читать молитву. Это отвлекало меня и не давало концентрироваться на боли в пальцах, в которые впивались веревки носилок, грустном лице Вакулы и мыслях о том, что до конца контракта еще остался сто сорок один день.

7. Обида. 1.0. Продвижение разведвзвода

На земле Бахмута, из-за ее природных богатств, постоянно вспыхивали конфликты. Издревле здесь добывалась соль, производство которой контролировали то изюмские, то донские казаки. Пытаясь отжать, друг у друга контроль над бизнесом, казаки не раз вступали между собой в военные действия. Изюмские подчинялись Москве, а донские считали себя вольными людьми, судья которым – только Бог. Из-за того, что Москва отдала контроль над добычей столь важного продукта изюмским казакам, донские подняли бунт во главе со своим атаманом – сотником Булавиным и осадили Москву, требуя справедливости. Бунт был подавлен регулярными войсками, а добыча соли монополизирована Петром I. В 1708 году Петр издал Указ, в котором приказал конфисковать инструменты по производству соли у частного бизнеса и передать их безвозмездно в пользование государства: «…И эти заводы, если есть возможность, надо быстрее построить. И сковороды для выпаривания соли, на те заводы, взять у тех людей, у кого они там окажутся. И сделать для этого на Бахмуте небольшую крепость. И послать с Азова солдат, переменно человек двести-триста, для охраны и наведения порядка…».

Чтобы прокормиться до следующего урожая, люди освоили технологию соления. До появления электричества и холодильников, соль была естественным, очень важным консервантом, который позволял значительно увеличивать срок хранения продуктов. Соль была нефтью прошлых времен. Если она поднималась в цене, то тут же вырастали цены на все остальное. Именно поэтому на Руси то тут, то там периодически происходили соляные бунты, связанные с подорожанием или увеличением налогов на добычу соли.

Соледар и Бахмут были крупнейшими месторождениями, где с незапамятных времен добывали это незаменимое полезное ископаемое – каменную поваренную соль. Во времена промышленной революции добычу соли выкупили иностранные компании, а после революции 1917 года разработка соляных месторождений была монополизирована государством. Масштабы добычи исчислялись сотнями тонн, а протяженность туннелей и пещер, соединенных между собой, достигала двухсот километров. Под землей существовал целый город с санаториями по лечению астмы и других заболеваний дыхательных путей. Там же, в пещерах, устраивались концерты и торжественные мероприятия. Сам Джон Толкин, с его описаниями подземных городов гномов в книге «Властелин колец», мог бы позавидовать масштабам этих подземных коммуникаций. Каждому жителю СССР была знакома соль в килограммовых пачках, с лейблом «Артемсоль» – градообразующего предприятия городов Соледар и Бахмут. И, теперь, наш взвод воевал вблизи этих месторождений, как некогда воевали казаки. История циклична, и она имеет свойство возвращаться: «на круги своя».

Что Гаврош, командир взвода разведки, что Гонг, его зам, никогда не отсиживались в тылу и всегда ходили штурмовать позиции лично. Забрав восьмого ноября «Деревянный лес», «Веселую долину» с психушкой и позицию «сиськи», разведвзвод седьмого штурмового отряда уперся в соляные пещеры. Группа, под руководством Гонга, штурманула окопы, которые были чуть выше входа в соляные пещеры, и была готова продвигаться дальше, но соседи из второго взвода начали свой собственный штурм и, как сказал Гонг по рации, «спалили всю малину». Украинская арта открыла интенсивный огонь и стала разбирать и атакующих из второго взвода, и группу Гонга, сидящую выше в окопах. Ночью пришлось отводить группу назад, забирая своих и чужих двухсотых и трехсотых. Перегруппировавшись, той же ночью, в пять утра, наши ворвались в пещеры и зачистили их. Чтобы не терять темпа, Гонг передал пещеры второму взводу и повел свою группу на Иванград.

Это поселение состояло из одной улицы, которая тянулась параллельно реке Бахмутке, превращающейся здесь в ручей. Западнее, за болотистой низиной, на ее крутой стороне находился поселок Опытное. Поселок был пригородом Бахмута и, помимо частника, имел высотную застройку, состоящую из трех, четырех и пятиэтажных зданий. Из Опытного Иванград был как на ладони и простреливался насквозь из любого вида оружия: стрелкового, снайперского и тяжелого.

Несмотря на это, Гонг с девятнадцатью бойцами, на мягких лапках, подобрался к отдельно стоящему хутору в начале единственной улицы и, не встретив сопротивления, занял его. Не останавливаясь, они преодолели сто пятьдесят метров открытки и зашли в первые дома.

Я был в другой группе и заходил в пещеры с обратной стороны. Пещеры были огромными. При желании в них легко могли заехать два самосвала или телескопический кран с поднятой десятиметровой стрелой. Зачистив вместе со вторым взводом ближайшие туннели и пещеры, мы заминировали дальние подходы, которые легко могли вести в сам Бахмут, и стали ждать дальнейших указаний. Я сидел на фишке, осторожно разглядывая раскинувшуюся передо мной картину: заросшую камышом низину речки и домики Иванграда, где уже шел бой, и слушал рацию.

– Гонг – Гаврошу?

– На связи.

– Как успехи?

– Да, нормально. Забрали промку в начале улицы и зачистили несколько домов справа. Зацепились пока.

– Попробуй всех гражданских оттуда вывести, – попросил Гаврош.

– Да я тут уже нашел двоих. Мутные какие-то. Оставил двух бойцов их стеречь. Про остальных – принял. Но, чтобы мирняк вывести, мне нужно зачистить тут каждый дом.

– БК и остальное… Послал уже группу. Принесут вам.

– Понял. Будем двигать дальше. Конец связи.

С Гаврошем я воевал с самого начала своей командировки, когда во взводе было всего пару десятков человек. Гонг присоединился к нам в «Деревянном лесу» и сначала вызвал у нас полное недоумение. Гаврош привел какого-то небритого деда и сказал, что он будет его замом. Мы с пацанами переглянулись и без слов уловили суть удивления друг друга…

– Вы чего там, гоните?! – думали мы.

– Да ну нахуй?! – удивлялись остальные, глядя на него.

Но с первых боев в лесу Гонг дал фору многим и показал, что он опытный и матерый боец, знающий много фишек, приемов и хитростей. Казалось, его талантам в тактике, стратегии, саперном деле и общении с людьми нет предела. Выглядел он как добрый учитель истории или трудовик из школы, но, как говорится, внешность обманчива. На морщинистом лице старого шамана, с копной полуседых кудрявых волос, ярко и живо блестели добрые глаза. Эта прическа и кустистые брови делали его похожим на доброго волшебника из советских сказок. Речь его была мягкой, с еле уловимым украинским акцентом, выдававшим в нем жителя Донбасса или какого-то другого русскоязычного региона Украины. Разговаривая с Гонгом, хотелось быть душевнее и рассказывать ему самое сокровенное, в чем страшно признаться даже самому себе. Но за внешностью пастора скрывалась железная воля и личная храбрость, которую он стал проявлять с первых дней вступления в должность. Воевал он давно, еще с четырнадцатого года, и, по слухам, имел личные счеты с украинскими националистами. В фильме «Семнадцать мгновений весны» его бы охарактеризовали так: «Гонг. Истинный патриот, беспощадный к врагам партии и народа».

Я знал, что ночью, в помощь к Гонгу, ушли Немезида и Трубочист, чтобы пополнить группу опытными бойцами. Большинство парней в его группе были необстрелянными. Украинцы дали им добраться до первой открытки, где стоял сгоревший пикап, и стали поливать со всех сторон всем, чем только было возможно. Судя по звукам, долбили по ним и пулеметы, и гранатометы, и стрелковое оружие.

– Гонг – Гаврошу?

– На связи, – тут же отреагировал Гонг.

– Вижу с птички пехоту противника, которая движется к вам. Вам нужно отползать назад к дому и закрепляться.

– Принято.

Когда на связь выходил Гонг, ему приходилось перекрикивать звуки интенсивной стрельбы, которая была слышна в рацию:

– Отползаем! У меня один триста. Пусть эвакуация сразу к нам идет.

Перегруппировавшись и заняв оборону в доме, группе Гонга удалось отбить накат со стороны хохлов и передать координаты огневых точек в Опытном, по которым должна была отработать наша арта.

– Гаврош – Гонгу? – опять услышал я в рации голос Гонга.

– Слушаю…

– Что там с артиллерией? Прилетело шесть градин. Это все?

– Не дают больше ничего, – с досадой сказал Гаврош в рацию. – Сейчас что-то буду думать. Погоди немного.

– Давайте поддержите огнем, а то это какая-то шляпа, а не помощь.

Гаврош выгнал на прямую наводку БМП и попытался хоть как-то заткнуть огневые точки в Опытном, расстреливая их из пушки. Буквально через десять минут, из Опытного прилетела противотанковая управляемая ракета и сожгла БМП, заодно затрехсотив Гавроша и Этикета. В этот же день ранило и самого Гонга, но оттянуть его удалось не сразу.

Пытаясь затечь в Иванград, группы доставки и эвакуации понесли очень большие потери. Виной всему была та самая проклятая открытка в низине, между солевыми пещерами и Иванградом. Бойцы, прибывшие вытаскивать трехсотых из Иванграда, решили сократить расстояние и по-быстрому проскочить до первых домов в начале улицы. Они вышли на открытку и были расстреляны из танка. Он сделал всего два выстрела – на поле осталось девять человек убитыми. Осколки, разлетевшись плотной стаей жалящих пчел, не оставили им никаких шансов. Следом попыталась пробраться еще одна группа эвакуации и тоже попала под танк. Этой группе повезло больше. «Мы все – триста», – передали они. Группы эвакуации закончились. Тут нарисовался Абрек, который взял трех бойцов и очень осторожно заполз туда, где лежали наши трехсотые. Им удалось зацепить и вытащить самого тяжелого из них. Но как только они выползли, туда прилетели еще два снаряда, и выносить стало некого – трое остальных погибли. За пару часов мы потеряли тринадцать человек двухсотыми. Одного удалось спасти. Иванград и самонадеянность неопытных бойцов принесли страшный «урожай». Среди этих тринадцати был неплохой боец с позывным Мясной, с которым я недавно познакомился. Было жаль, что такой бодрый пацан погиб так быстро.

На войне к чужой смерти малознакомых людей привыкаешь быстро. Она перестает быть трагичной и вызывать яркие эмоции. Момент потери живого человека становится просто рациональным фактом. Вот пришел новый человек с пополнением, вот он пошел в первый накат или вытаскивать кого-то с передка, а через мгновение он упал, и его не стало. «Ладно… Идем дальше», – я привык думать на автомате, становясь еще осторожнее. Голова перестраивалась и, во избежание болезненных чувств, делала вполне понятный вывод: «На войне нельзя привыкать к людям. Ты с ним подружился, узнал поближе, а потом его раз – и убили. И тебе становится больно. А эти переживания тут ни к чему».