Те, кого не дождались

В комнате всё на своих местах. Кровать, застеленная покрывалом. Стол, на нём скатерть с бахромой. Шкаф, на нём фотографии. Но всё покрыто пылью. Толстым слоем, как будто здесь никто не жил годами. Артём проводит пальцем по столу – пыль остаётся на подушечке. Он трёт пальцы, но она не стирается.

– Мам? – зовёт он.

Тишина.

Он идёт на кухню. Здесь тоже всё по-старому. Печь, стол, табуретки. На столе – его кружка. Детская, с клоуном. Он пил из неё молоко, когда был маленьким. Кружка стоит, наполненная чем-то тёмным. Он наклоняется – пыль. Кружка полна пыли.

Он выходит во двор. Сосна шумит. Ветки качаются, хотя ветра нет. Он подходит к стволу, трогает кору. Она шершавая, живая. Единственное живое здесь.

– Ты пришёл, – голос матери.

Он оборачивается. Надежда Петровна стоит на крыльце. Она молодая – какой он помнит её, когда ему было семь. В фартуке, волосы собраны в пучок. Она улыбается.

– Ты пришёл, – повторяет она.

– Мам, что здесь? – спрашивает он. – Почему всё в пыли?

– Ты давно не был.

– Я не мог.

– Мог. Просто не хотел.

Она спускается с крыльца. Идёт к нему. Он хочет обнять её, но она проходит мимо, останавливается у сосны. Гладит ствол.

– Ты помнишь эту сосну? – спрашивает она.

– Помню.

– Ты упал с неё один раз. Сломал руку.

– Я не падал. Я спрыгнул.

– Спрыгнул? – Она поворачивается к нему. – Зачем?

– Не знаю. Просто захотелось.

Она смотрит на него долго. Потом говорит:

– А сейчас тоже спрыгнешь?

Он не понимает.

– Сейчас некуда прыгать, – говорит он.

– Всегда есть куда.

Она подходит к нему. Берёт его лицо в ладони. Ладони холодные.

– Ты жив, – говорит она. – Помни это.

– Я знаю.

– Знаешь, но не чувствуешь.

Она убирает руки. Отступает. Дом за её спиной начинает меняться. Краска отслаивается, доски темнеют. Окна становятся мутными. Сосна остаётся прежней.

– Иди, – говорит мать. – Тебе пора.

– Куда?

– Туда, где тебя ждут.

Она улыбается. Последний раз. Потом исчезает. Дом исчезает. Остаётся только сосна. Она стоит одна в сером пространстве, и её ветви тянутся к нему.

Он хочет подойти, но не может. Нога возвращается – и боль вместе с ней. Он падает на колено, кричит, но звука нет. Сосна уходит вверх, становится тоньше, выше. Он смотрит на неё, пока она не превращается в точку.

– Вернись, – говорит он.

Никто не отвечает.

Эвакуация, путь госпиталями

Он приходит в себя от того, что его несут.

Тряска. Где-то рядом урчит мотор. Он лежит на чём-то жёстком, укрытый чем-то тяжёлым. Открыть глаза – веки не слушаются. Он слышит голоса. Мужские, чужие.

– …в госпиталь. Прямо сейчас.

– Ногу, говорят, не спасут.

– А сам?

– Живой. Но долго так не протянет.

Его перекладывают. Кто-то берёт под плечи, кто-то за ноги. Боль вспыхивает, проходит по позвоночнику, ударяет в затылок. Он хочет закричать, но вместо крика – хрип.

– Тише, тише, браток.

Голос новый. Молодой, но спокойный. Артём чувствует, как его ставят на что-то мягкое. Машина? Санитарная машина. Он слышит звук – такой он слышал раньше, когда ездил на скорой. Теперь он сам на ней.

– Как его? – спрашивает кто-то.

– Техник. Позывной Техник.

– Наши?

– Наши.

Дверь захлопывается. Машина трогается. Артём лежит с закрытыми глазами. Под ним трясёт, но не так сильно, как на земле. Рядом кто-то есть. Он чувствует дыхание.

– Ты слышишь меня? – голос того, молодого.

Артём пробует кивнуть. Получается. Чуть-чуть.

– Держись. Сейчас довезём.

Машина едет долго. Или ему кажется, что долго. Он теряет время, то проваливаясь, то выныривая. Каждый раз, когда выныривает, рядом кто-то есть. Меняются лица. Сначала молодой парень в камуфляже. Потом женщина в белом халате. Потом снова мужчина, но другой, с бородой, в свитере.

– Как нога? – спрашивает женщина.

– Не чувствую.

– Это хорошо. Больно будет потом.

Он не понимает, хорошо это или плохо. Ему ставят укол. Боль уходит куда-то глубже, в место, где её не слышно. Голова становится лёгкой, пустой. Он смотрит в потолок. Потолок белый. Он не в машине уже. Он в комнате. В палате?

– Техник? – голос рядом.

Он поворачивает голову. Соседняя койка. Мужчина, лицо забинтовано, видны только глаза. Смотрит на него.

– Ты откуда? – спрашивает тот.

Артём не отвечает. Он не знает, откуда. Он знает, куда ехал, но откуда – не помнит.

– Ты как? – спрашивает сосед.

– Живой, – говорит Артём. Голос чужой, сухой.

– Это главное.

Сосед отворачивается. Артём смотрит в потолок. Белый, чистый. Не небо. Потолок. Он жив. Он под потолком. Он в безопасности.

Он закрывает глаза. В голове – сосна. Стоит одна в сером пространстве. Ветви тянутся к нему.

– Я здесь, – шепчет он.

Никто не слышит.

В госпитале он лежит три дня, прежде чем к нему возвращается способность думать.

Не помнить. Не проваливаться. Думать.

Врачи приходят утром и вечером. Смотрят ногу. Качают головами. Говорят что-то про осколки, про кость, про то, что вовремя наложили жгут. Он не слушает. Он слушает, как капает вода. Теперь это не его сердце. Это капельница. Жидкость стекает по прозрачной трубке в вену. Кап. Кап. Кап.

На третий день он просит телефон.

– Зарядили? – спрашивает медсестра. – Ваш телефон. Привезли с собой, севший.

– Дайте.

Она приносит. Экран тёмный. Он нажимает кнопку – зарядки нет. Медсестра смотрит на него.

– Сейчас найдём розетку.

Она ставит телефон на тумбочку, вставляет зарядку. Артём смотрит на экран. Чёрный. Он ждёт. Проходит минута. Две. Экран загорается.

Он берёт телефон. Руки дрожат. Открывает чат.

Две серые галочки. Все его сообщения, которые он писал в воронке: «Я жив», «Жди», «Прости». Все висят. Не доставлено.

Он смотрит на них долго. Потом пишет новое: «Я жив. Я в госпитале. Скоро позвоню».

Отправляет. Две серые галочки.

Смотрит на экран. Ждёт. Две серые.

Он знает, что сеть здесь есть. Медсестра говорила. Значит, сообщение ушло. Значит, оно где-то там. Ждёт, когда Лена откроет телефон. Или уже открыла. Или нет.

Он ждёт. Минуту. Пять. Десять.

Экран гаснет.

Он переворачивает телефон экраном вниз. Кладёт на тумбочку. Смотрит в потолок.

– Жив, – говорит он тихо. – Я жив.

Сосед с забинтованным лицом поворачивается к нему.

– Ты кому?

– Себе, – говорит Артём.

Он закрывает глаза. В темноте снова сосна. Но теперь она не одна. Под ней стоит дом. Маленький, деревянный. Из трубы идёт дым.

Он смотрит на дым, пока тот не растворяется в небе.

Глава 5 – Призрак

Госпиталь: Артём учится ходить заново

Нога теперь – не его.

Он смотрит на неё и не узнаёт. Когда сняли повязки впервые, он отвернулся. Не от боли – от того, что увидел. Кожа сине-жёлтая, швы чёрными нитками стягивают то, что должно было быть ровным. Колено – огромное, распухшее. Пальцы шевелятся, но он не чувствует их.

– Будет ходить, – сказал хирург. Молодой, с усталыми глазами. – Но не скоро.

– Когда? – спросил Артём.

– Если повезёт – через полгода. Если нет – дольше.

Он не спросил, что значит «если нет». Не хотел знать.

Сейчас он сидит на койке, свесив здоровую ногу. Костыли стоят рядом, прислонённые к тумбочке. Он смотрит на них уже десять минут. Медсестра сказала: «Сегодня начинаем». Она принесла костыли утром, поставила и ушла. Сказала, что он сам должен сделать первый шаг.

– Не могу, – говорит он вслух. Никто не слышит. Сосед, тот, с забинтованным лицом, вчера уехал. В другую палату или домой – Артём не спросил. Теперь он один.

Он берёт костыли. Они лёгкие, алюминиевые. Он опирается на них, пробует встать. Здоровой ногой – хорошо. Больную – не сразу. Переносит вес, и нога отвечает болью. Не острой, не режущей. Другой. Тупой, давящей, как будто что-то внутри сжимается и не отпускает.

Он стоит. Держится за костыли. Пот катится по лицу, хотя в палате холодно.

– Ну, – говорит он себе. – Ну.

Пробует шагнуть. Костыли вперёд, потом здоровая нога. Больная волочится следом, не сгибается. Он смотрит на неё и не верит, что это его нога. Она чужая. Он её не чувствует.

– Ещё.

Второй шаг. Третий. Он доходит до кровати соседа, поворачивается. Палата маленькая, четыре шага от койки до койки. Но ему кажется, что он прошёл километр.

Садится на соседскую койку. Дышит. Руки трясутся.

– Неплохо, – говорит голос в дверях.

Он поднимает голову. Мужчина в больничном халате, на костылях, как и он. Одна штанина закатана, под ней – протез. Лицо молодое, лет двадцать пять, лысое, с родинкой на щеке.

– Первый раз? – спрашивает мужчина.

– Да, – говорит Артём.

– Я тоже так начинал. Сейчас вон, бегаю почти.

Он подходит к своей койке – той, что у окна. Костыли ставит к стене, садится. Снимает протез, трёт культю.

– Как звать? – спрашивает.

– Артём.

– А по позывному?

– Техник.

– Я Череп. – Он усмехается. – Бывший. Теперь просто Серёга.

Артём смотрит на него. Серёга лет на пять младше, но глаза старше. Спокойные, пустые.

– Давно здесь? – спрашивает Артём.

– Третий месяц. Скоро выписывают. А ты?

– Неделю.

– Нога?

– Осколки. Колено раздробило.

Серёга кивает. Смотрит на свою культю, потом на ногу Артёма.

– Колено – это сложно, – говорит он. – Ногу, может, спасут. Мне вот не спасли.