Второе дыхание. Роман

– Садитесь, Анна Сергеевна.

Стул был неудобным, жестким, с прямой спинкой, как для допросов. Анна села на самый краешек, сложив руки на коленях. Она пыталась унять дрожь, но пальцы предательски тряслись. Она сцепила их в замок до боли, до белых костяшек.

Ольга Петровна села рядом, на диванчик. Достала папку. Тонкую, синюю папку.

«Мое дело», – поняла Анна. – «Вся моя жизнь здесь. Двадцать лет уместились в три листа бумаги».

Виктор Петрович наконец отложил планшет, снял очки, потер переносицу, посмотрел на Анну. Взгляд был пустым, усталым. В нем не было ни злости, ни сочувствия, только скука.

– Анна Сергеевна, – начал он, – вы знаете, что компания сейчас проходит через сложный период трансформации. Рынок меняется. Мы должны быть гибкими, эффективными.

Анна кивнула. Машинально. Как китайский болванчик. «Гибкими, эффективными» – слова-пустышки, слова-убийцы.

– В связи с оптимизацией бизнес-процессов и внедрением новой системы автоматизации… – он сделал паузу, словно подбирал слова помягче, но не нашел и продолжил, как по написанному, – ваша должность подлежит сокращению.

Удар под дых. Анна открыла рот, чтобы вдохнуть, но воздух застрял где-то в горле.

– Сокращению? – прошептала она. Голос был чужим, ломким. – Но… Виктор Петрович, я же… Двадцать лет… Я ни разу не ошиблась… Я…

Виктор Петрович поморщился. Он не любил эмоции. Они мешали бизнесу.

– Мы безусловно ценим ваш вклад, Анна Сергеевна, но новая стратегия требует других компетенций. Нам нужны специалисты, владеющие современными цифровыми инструментами. Более… динамичные.

«Динамичные». Перевод: молодые, дешевые, не уставшие.

Ольга Петровна подала голос с дивана, мягкий, вкрадчивый голос сирены.

– Анна Сергеевна, мы предлагаем вам очень хорошие условия расставания. – Она открыла папку и пододвинула к Анне лист бумаги. – Соглашение сторон. Два оклада. Плюс компенсация за неиспользованный отпуск. Вы сможете спокойно искать новую работу, отдохнуть…

Два оклада. Анна смотрела на цифры: двести тысяч рублей. Цена её жизни. Цена её бессонных ночей, её нервов, её потерянного здоровья. Два месяца.

А потом? Ипотека. Максим. Квартплата. Еда. Два месяца тишины, а потом – пропасть.

– А если я не подпишу? – вдруг спросила Анна. Она сама испугалась своего голоса. Он прозвучал дерзко, отчаянно.

Виктор Петрович тяжело, с укоризной вздохнул.

– Тогда нам придется идти по процедуре сокращения штата. Это долго. Неприятно. Аттестации. Комиссии. Вы уверены, что хотите этого? У нас есть вопросы к вашей эффективности за последний квартал. Мы можем поднять эти вопросы официально.

Угроза, вежливая, завернутая в красивую упаковку, но угроза.

«Мы тебя уничтожим. Мы найдем ошибки. Мы испортим тебе трудовую книжку».

Анна почувствовала, как к глазам подступают горячие, злые слезы. Она посмотрела на Виктора Петровича. Он отвел взгляд. Ему было неприятно смотреть на плачущую женщину. Это нарушало стерильность его кабинета.

– Где подписать? – спросила Анна.

Ольга Петровна просияла. Она протянула дорогую, тяжелую, с логотипом компании ручку.

– Вот здесь и здесь.

Анна взяла ручку. Пальцы не слушались. Она поставила кривую, дерганую подпись. Буква «А» поехала вниз, как падающий самолет. Потом вторую, третью.

– Спасибо за понимание, Анна Сергеевна, – Виктор Петрович уже снова надел очки и взял планшет. Аудиенция окончена. Следующий.

– Вы можете быть свободны, – добавила Ольга Петровна, забирая папку. – Вещи можете собрать сейчас. Расчет придет завтра.

Анна встала. Стул снова скрипнул. Она была пустой, выпотрошенной. Двадцать лет. Два оклада и всё.

Она пошла к двери. Ноги подгибались. У выхода она обернулась. Виктор Петрович уже что-то печатал. Ольга Петровна поправляла прическу в отражении шкафа. Их жизнь продолжалась. Анны Сергеевны для них больше не существовало.

Она толкнула дверь. Замок закрылся за её спиной. Звук был тихим, но окончательным, как удар молотка судьи. Коридор встретил её тем же гулом, теми же взглядами, но теперь воздух казался разреженным, нечем дышать. Она сделала шаг, чувствуя, как пол под ногами слегка качается. Или это качался мир?

Путь обратно к столу был короче, чем путь на эшафот, но теперь он был лишен даже страха. Осталась только звенящая, оглушающая пустота. Анна шла, глядя под ноги, на знакомый узор ковролина: серый, с синими вкраплениями. Сколько раз она считала эти пятна, пока ждала у принтера? Тысячи раз. Теперь этот ковролин был чужим. Офис был чужим. Стеклянные перегородки, за которыми сидели люди, превратились в стены аквариума. Она была внутри, за стеклом, но вода ушла. Она задыхалась.

Она прошла мимо отдела продаж. Смех. Кто-то рассказывал анекдот.

– …и он такой: «А где отчет?» Ахаха!

Жизнь. Нормальная, обычная жизнь. Анна почувствовала себя призраком, невидимым для живых. Они не замечали её, или делали вид, что не замечают. Это было коллективное отрицание смерти. Пока они не смотрят на труп, они бессмертны.

Она дошла до своего стола. Он стоял там же, где и пятнадцать минут назад, но теперь он выглядел… сиротливо. Монитор погас, уйдя в спящий режим: черный прямоугольник Малевича, кактус на краю стола, кружка «Лучший бухгалтер», фотография Максима.

Всё это вдруг показалось ей бутафорией, декорациями в пьесе, которую сняли с репертуара. Эти вещи больше не принадлежали ей. Они принадлежали компании. Даже фото сына казалось здесь неуместным, пошлым вторжением личного в корпоративное.

Анна села. Стул скрипнул жалобно, словно прощаясь. Она положила руки на колени. Они всё еще дрожали. Что делать? Работать? Глупо. Доступа нет. Плакать? Нельзя. Алина смотрит. Катя смотрит. Весь офис смотрит. Сидеть и ждать конца рабочего дня? Еще шесть часов. Пытка.

Внезапно к ней подкатился на кресле Паша-сисадмин.

– Анна Сергеевна, – тихо сказал он, не глядя ей в глаза. – Мне… эээ… Виктор Петрович сказал учетку заблокировать и почту архивировать. Вы… это… файлы личные заберите, если есть. Флешку дать?

Паша был хорошим парнем. Она угощала его пирожками, чинил ей принтер без очереди. Теперь он был палачом, исполнителем приговора. Ему было стыдно, он краснел, теребил провод от мышки.

– Спасибо, Паша, – голос Анны был ровным, мертвым. – Не надо флешку. Там нет ничего личного.

– Ну… я тогда начну? Минут через десять? – он виновато улыбнулся.

– Да, начинай.

Паша уехал обратно за свою перегородку. Анна осталась одна посреди гудящего улья. Десять минут. У неё есть десять минут, чтобы стереть себя из памяти этого компьютера.

Она нажала пробел. Экран вспыхнул. Введите пароль. Она ввела. Последний раз.

Рабочий стол. Папка «Документы». Там лежали не только отчеты. Там были сканы паспортов – её, мужа, сына. Там были рецепты пирогов, которые она сохраняла в обед. Там были фотографии с корпоративов, где она еще улыбалась. Там был черновик письма подруге, который она так и не отправила.

Ctrl + A. Выделить всё.

Shift + Delete. Удалить безвозвратно.

Вы уверены, что хотите удалить 148 объектов?

Да. Да, черт возьми.

Полоска прогресса побежала вправо. Зеленая змейка, пожирающая её прошлое.

Вжик.

Папка пуста.

Анна откинулась на спинку кресла. Всё.

Цифровая Анна Сергеевна умерла. Осталась только оболочка в сером костюме, которая сидит за столом и не знает, куда деть руки.

Сбоку послышалось шуршание. Алина. Она встала, потянулась, демонстративно зевая. Подошла к кулеру, налила воды и, проходя мимо Анны, вдруг остановилась.

– Слышала, вы уходите? – спросила она звонким голосом на весь офис. – Жаль. А кто теперь будет первичку разносить?

Анна подняла на неё глаза. В этом вопросе не было сожаления. В нем был страх за свой комфорт. Алина боялась, что рутина свалится на неё.

– Не знаю, Алина, – тихо ответила Анна. – Наверное, ты.

Алина фыркнула, закатила глаза и ушла. «Наверное, ты».

Это было маленькое, злое удовлетворение, но оно не принесло облегчения.

Анна посмотрела на часы.

10:15.

Ей нужно собрать коробку. Ей нужно встать и уйти, но тело не слушалось. Оно приросло к этому стулу. Оно боялось выйти за турникет, потому что там, за стеклянными дверями, был открытый холодный, безвоздушный, полный неизвестности, космос, а здесь, в аквариуме, хотя бы было тепло, пусть даже воды уже не было.

Через некоторое время к Анне снова приближалась Алина, отталкиваясь ногами в модных массивных кроссовках, буксуя креслом по проходу. В одной руке у неё был смартфон, в другой – стаканчик с недопитым латте. Лицо выражало крайнюю степень вселенской скуки.

Алина припарковалась вплотную к столу Анны, едва не отдавив ей ногу. Пахнуло сиропом, жженым кофе и той самой убийственной самоуверенностью, от которой Анне хотелось съежиться.

– В общем, Анна Сергеевна, – начала Алина, не отрывая взгляда от экрана телефона, где кто-то танцевал в коротком видео. – Виктор Петрович сказал, чтобы вы мне дела передали. Доступы там, пароли, где что лежит. Только давайте быстренько, у меня в одиннадцать созвон с подрядчиками.

«Быстренько». Двадцать лет жизни. Тысячи сведенных балансов. Ночи перед налоговыми проверками. Тома нормативных актов, изученных до запятой. Вся эта сложная, многоуровневая архитектура её профессионального опыта должна была уместиться в «быстренько» между кофе и созвоном.

Анна сглотнула сухость в горле. Внутри поднялась жалкая, беспомощная волна профессиональной гордости. Ей захотелось сказать: «Девочка, ты не потянешь. Ты утонешь в первом же квартальном отчете», но она промолчала. Теперь это была не её проблема.

Она придвинула к себе мышку. Экран, который Паша-сисадмин еще не успел заблокировать окончательно, послушно засветился.

– Смотри, – голос Анны звучал глухо, как из-под земли. – Вот здесь, на диске Х, лежит основная база. Я настроила макросы для выгрузки дебиторки. Если контрагент задерживает оплату больше чем на пятнадцать дней, ячейка подсвечивается красным. Тогда нужно открыть карточку договора…

– Подождите, – Алина, наконец, оторвалась от телефона и наморщила лоб. – Какие макросы? Мне это не надо. Вы мне просто покажите, в какую папку скидывать счета от поставщиков, чтобы они оплачивались.

Анна замерла, держа руку на мышке.

– Алина, счета нельзя просто «скидывать». Их нужно сверять с актами выполненных работ. Нужно проверять реквизиты. Если ты ошибешься в КПП, деньги уйдут в казначейство, и мы получим штраф. Я всегда делаю двойную сверку…

Алина громко вздохнула, всем своим видом показывая, как её утомляет эта старческая духота.

– Анна Сергеевна. Нам на прошлой неделе поставили новую программу для распознавания сканов. Она сама всё сверяет. Мне нужно только нажимать кнопку «Одобрить». Где эта папка?

В этот момент в груди Анны что-то окончательно треснуло и осыпалось мелким крошевом. «Она сама всё сверяет». Её опыт больше не был защитой. Её знания больше не были нужны. Её заменил алгоритм: бездушный код, написанный какими-то мальчиками в толстовках, сделал её, Анну Сергеевну, живую женщину, бесполезным куском мяса на офисном стуле.

Все её переработки, все пропущенные утренники Максима, все семейные ужины, проведенные с ноутбуком на коленях, чтобы «свести дебет с кредитом» и не подвести компанию, всё это ради того, чтобы двадцатитрехлетняя девочка могла нажать кнопку «Одобрить», не отрываясь от просмотра смешных видео.

Она медленно убрала руку с мышки, открыла верхний ящик стола, достала общую тетрадь в плотной синей обложке. Уголки тетради растрепались от времени. Это был её личный гримуар. Там были выписаны сложные формулы, контактные телефоны вредных инспекторов из налоговой, обходные пути для сложных проводок – её страховка, её капитал.

Анна положила тетрадь перед Алиной.

– Вот. Здесь все пароли: от клиент-банка, от ЭДО, от электронных подписей и алгоритмы. Если программа ошибется… здесь написано, как исправить руками.

Алина недоверчиво покосилась на тетрадь, словно это была дохлая мышь. Длинным ногтем с идеальным френчем она брезгливо подцепила обложку и сдвинула её к себе.

– Жесть. Бумажная тетрадь? Вы бы еще на бересте записали. Ладно, отдам айтишникам, пусть оцифруют.

Алина оттолкнулась ногами, кресло покатилось назад.

– Всё, я побежала. Счастливо оставаться, Анна Сергеевна.

Она даже не пожелала удачи на новом месте.

Кресло Алины скрылось за перегородкой. Анна осталась одна.

Её руки лежали на пустом столе. Теперь здесь не было ни файлов, ни тетради с секретами, только клавиатура, на которой она больше никогда ничего не напечатает.

Она отдала ключи от своей жизни человеку, который даже не знал, какую дверь они открывают и, самое страшное, – этой двери больше не существовало.

Тишина вокруг её стола стала плотной, как вата. Нужно было уходить.

10:30.

Оставаться здесь дольше было физически невыносимо.

Анна медленно выдвинула нижний ящик тумбы. Там, под стопками старых черновиков, лежала сложенная картонная коробка из-под бумаги «Светокопи». Она зачем-то хранила её года три – «на всякий случай, вдруг пригодится для архива».

Она разложила коробку. Дно нужно было заклеить скотчем. Анна потянулась к диспенсеру, оторвала кусок липкой ленты. Звук отрывающего скотча – вжииих – прозвучал в тишине офиса оглушительно громко, как звук разрываемой ткани. Несколько голов за соседними перегородками дернулись и тут же спрятались обратно.

Коробка была готова. Пустое кубическое пространство объемом в двадцать литров.

Сюда должна поместиться её жизнь с 2006 по 2026 год.

Анна посмотрела на свой стол. С чего начать? Она взяла кружку: керамическая, тяжелая, с выцветшей надписью «Лучший бухгалтер» и сколом на ручке. Игорь подарил её на Восьмое марта в первый год её работы здесь. Тогда он еще делал подарки, тогда она еще верила, что эта надпись что-то значит. Она подержала кружку в руках. Внутри остался коричневый ободок от вчерашнего чая. «Взять с собой? Куда? Домой? Чтобы пить из нее на кухне и вспоминать, как меня вышвырнули?» Она разжала пальцы. Кружка с глухим стуком упала в мусорную корзину под столом. Один ноль в пользу пустоты.

Дальше кактус: маленький, скрюченный уродец в пластиковом горшочке. Он выжил в этом искусственном освещении, питаясь остатками воды из чужих стаканов. Он был таким же стойким и таким же никому не нужным, как она сама.

Анна осторожно взяла горшочек, стараясь не уколоться об иголки, и опустила на дно коробки.

Фотография Максима в третьем классе: улыбающийся мальчик без переднего зуба. Рамка из дешевого серебристого пластика. Анна провела пальцем по стеклу, стирая несуществующую пыль. Этот мальчик давно вырос, заперся в капюшоне и наушниках, и смотрел сквозь неё. Эта фотография была якорем, который держал её здесь, напоминанием о том, ради кого она терпит всё это.

Теперь терпеть не нужно. Якорь можно поднять.

Она положила рамку рядом с кактусом лицом вниз, чтобы не видеть этой улыбки.

Она открыла средний ящик: запасные колготки, таблетки от головной боли – три полупустых блистера, засохший лак для ногтей, пакетики с растворимым кофе, маленькое зеркальце с трещиной.

Она сгребла всё это в мусорку. Хлам. Весь её ящик был забит хламом, который должен был имитировать комфорт: таблетки от боли, которую причиняла эта работа; кофе, чтобы не уснуть на этой работе; колготки, чтобы выглядеть прилично на этой работе. Без работы всё это теряло смысл.

В самом дальнем углу ящика рука нащупала что-то твердое. Анна вытащила предмет на свет: маленькая, металлическая, потертая на углах коробочка с акварельными красками «Ленинград», 24 цвета. Она принесла их сюда лет пятнадцать назад. Зачем? Наверное, думала, что в обеденный перерыв будет рисовать эскизы в блокноте, что не даст цифрам окончательно сожрать цвета. Она открыла коробочку. Краски ссохлись, потрескались, покрылись слоем серой пыли. Кюветка с ультрамарином была почти пустой – когда-то это был её любимый цвет неба, которое она так и не написала. Анна смотрела на эти сухие квадратики пигмента, и у нее перехватило дыхание. Это был не просто старый набор красок. Это был труп её мечты, спрятанный в ящике рабочего стола.

Она бережно закрыла коробочку и положила в карман пиджака ближе к сердцу, не в коробку.

10:45.

Стол был пуст: ни бумажки, ни ручки, ни скрепки. Идеально чистая, гладкая поверхность цвета «светлый дуб» словно Анны Сергеевны здесь никогда и не было.

Компьютер ушел в спящий режим. Её двадцатилетний след стерся за пятнадцать минут.

Она взяла коробку в руки, которая оказалась пугающе легкой. Кактус и рамка для фото – вот и всё, что она вынесла отсюда.

Анна встала. Одернула пиджак – привычный жест, которым она всегда поправляла броню перед входом в кабинет начальника. Нужно было идти к лифтам, снова через весь офис. Она сделала глубокий вдох, подняла подбородок и сделала первый шаг.

Путь к лифтам был таким же длинным, как путь на эшафот, но теперь он ощущался иначе. Если тогда на неё давили взгляды, то сейчас она шла сквозь ватную пустоту.

Клик-клик-клик.

Её каблуки отмеряли последние секунды пребывания здесь.

Люди расступались. Никто не встречался с ней глазами. Телефоны вдруг стали невероятно интересными, мониторы – притягательными, а пятна на ковролине требовали срочного изучения. Анна была кораблем-призраком, плывущим сквозь туман, и живые матросы старались не замечать её проклятых парусов.

Только у самых дверей, где стоял кулер, она краем глаза заметила движение. Катя из бухгалтерии, та самая, с которой они обсуждали рецепты и сплетничали в обед, суетливо наливала воду. Рука Кати дрогнула, вода пролилась мимо стаканчика. Она бросила на Анну быстрый, затравленный взгляд – и тут же отвернулась, ожесточенно вытирая капли салфеткой. Ни «до свидания», ни «мне жаль». Страх оказаться рядом с зараженной пересилил пятилетнюю привычку пить чай вместе.

Анна толкнула стеклянную дверь отдела плечом – руки были заняты коробкой. Коридор. Лифтовой холл. Она нажала кнопку вызова. Кнопка загорелась холодным синим светом.

Пока кабина ползла наверх, Анна смотрела на свое отражение в хромированных дверях лифта. Женщина с коробкой. Карикатура. Штамп из дешевого американского кино. Только там герои в этот момент гордо уходят в закат, а она чувствовала себя так, словно из неё выкачали всю кровь. В коробке тихо звякнула рамка с фотографией сына, ударившись о пластиковый горшок кактуса.

Дзинь. Двери разъехались. Кабина была пуста. Анна вошла, нажала «1».

Лифт пошел вниз, и с каждым этажом у Анны закладывало уши, как в самолете, теряющем высоту. Четвертый. Третий. Второй. Первый.

Холл бизнес-центра встретил её гулким эхом и запахом дорогого кофе из лобби-бара. Впереди был турникет – последняя граница. За стойкой сидел тот же охранник с кроссвордом. Он поднял глаза на Анну, скользнул взглядом по коробке. Его лицо не дрогнуло. Он видел таких оптимизированных, выброшенных каждый день.

Анна подошла к турникету, поставила коробку на холодный мраморный бортик, достала из кармана пластиковый пропуск на синей ленте с логотипом компании. Этот кусок пластика последние двадцать лет был её пропуском в жизнь. Он гарантировал зарплату 5-го и 20-го числа, оплаченный больничный, ДМС и иллюзию того, что она кому-то нужна.

– Карточку в лоток, пожалуйста, – буднично сказал охранник, постучав ручкой по прозрачному пластиковому контейнеру на стойке.

Анна посмотрела на карточку. Фотография на пропуске была сделана десять лет назад. Там у неё еще блестели глаза, а волосы были уложены в сложную прическу.

Она поднесла карточку к считывателю в последний раз. Вместо привычного зеленого писка турникет издал резкий, неприятный звук: Бииип. И загорелся красным.

Доступ закрыт. Её учетная запись уже была удалена из системы безопасности. Паша-сисадмин работал быстро.

Охранник вздохнул, нажал кнопку под столом.

– Проходите. Карточку оставляйте.

Стеклянные створки турникета медленно, неохотно разъехались, пропуская её наружу. Анна бросила карточку в лоток. Она звякнула о другие такие же куски пластика – безымянную братскую могилу уволенных. Она подхватила коробку и шагнула за красную линию.

Вращающиеся двери бизнес-центра вытолкнули её на улицу. В лицо ударил резкий, влажный октябрьский ветер. Моросил мелкий, колючий дождь. Анна остановилась на широких гранитных ступенях.

Время было 11:05. До конца рабочего дня оставалось почти семь часов. Мимо шли люди. Курьеры в желтых куртках, студенты с рюкзаками, женщины с пакетами. Город жил своей торопливой, равнодушной жизнью. Никто не обращал внимания на женщину с нелепой коробкой из-под бумаги, застывшую на ступенях.

Она сделала вдох. Воздух был холодным, с привкусом выхлопных газов и мокрого асфальта. Свобода. Вот она, свобода, о которой она так мечтала, стоя в душном вагоне метро. Свобода от таблиц, от Виктора Петровича, от будильника на 6:30. Но почему эта свобода ощущалась не как полет, а как падение в бездонную шахту лифта?

Она прижала коробку к груди, как щит, и медленно, неуверенно спустилась по ступеням на тротуар.

Куда идти?

Домой нельзя. Если Игорь сегодня работает на удаленке, придется объяснять прямо сейчас, глядя в его равнодушные глаза, почему она вернулась в одиннадцать утра. Если его нет, то пустая квартира обрушится на нее тишиной, в которой можно сойти с ума, а в два часа вернется Максим. Она не была готова говорить. Она еще сама не до конца поверила в то, что произошло. Ей нужно было где-то переждать это чудовищно огромное, внезапно образовавшееся время.

Анна побрела вдоль проспекта, не разбирая дороги. В рабочие часы город выглядел иначе. У него был другой ритм – деловой, целеустремленный. Все вокруг знали, куда и зачем они идут. Курьеры несли еду, менеджеры с бейджиками на шеях спешили на бизнес-ланчи, ремонтные рабочие тянули кабель. Город был огромным, слаженным механизмом, из которого только что выплюнули одну сломанную шестеренку.

Через два квартала начался небольшой сквер. Деревья уже почти сбросили листву, и черные, влажные ветки царапали серое небо. Мокрые желтые листья налипли на асфальт, как кляксы.

Анна свернула с шумного проспекта на аллею. Нашла пустую скамейку – деревянные рейки потемнели от сырости – и села. Коробку она поставила рядом с собой. «Светокопи. 500 листов. Идеально для офисной техники».

Осенний холод начал медленно, методично пробираться под тонкое кашемировое пальто, купленное для коротких перебежек от метро до офиса, а не для сидения в парках, но Анна почти не чувствовала озноба, её морозило изнутри.

Мимо по аллее быстро прошла молодая женщина с коляской. Она толкала её одной рукой, а другой держала телефон у уха:

– …нет, ты скажи своей маме, что мы сами решим, какое пюре давать Теме! – громко и зло вещала она.

В ней было столько энергии, столько права на этот гнев, на эту жизнь. Анна проводила её взглядом.

Потом на соседнюю скамейку присели двое парней в строгих костюмах, явно из соседнего бизнес-центра. Они курили и оживленно обсуждали начальника:

– …и этот дебил требует свести всё к пятнице. Я ему говорю: «Сам своди, если такой умный!»

Они смеялись. Они были недовольны, но они были внутри системы. Анна поймала себя на том, что отчаянно, до боли в скулах завидует им, их праву жаловаться на начальника. У неё больше не было ни начальника, ни дедлайнов, ни пятницы. Для неё пятница теперь наступала каждый день, и это была самая страшная пятница в её жизни.

Внезапно в голове, где до этого стоял лишь белый шум шока, щелкнул тумблер. Включился бухгалтер. Её старый, верный, безжалостный профессиональный навык.

Дано: Два оклада и отпускные. Около двухсот сорока тысяч рублей.

Расход: Ипотека – сорок пять тысяч в месяц. Квартплата – восемь. Репетитор Максима по математике – пятнадцать. Продукты…

Цифры начали складываться в столбики, мигая перед глазами красным отрицательным сальдо. Двести сорок тысяч. При жесткой экономии – это три месяца жизни. Три месяца, в течение которых Игорь будет скрипеть зубами. Три месяца унизительного: «А куда ты потратила ту тысячу?».

А что потом? Она представила, как открывает сайт с вакансиями.

«Требуется бухгалтер. Опыт от 3 лет. Возраст до 35. Знание новых систем автоматизации…»

Анна сжала руки в кулаки, пряча их в карманы пальто. Правая рука нащупала холодную металлическую коробочку с акварелью. Кому она нужна в свои сорок два? С опытом, который устарел, как дисковый телефон? Она не умеет программировать макросы на питоне, она не знает модных agile-методологий. Она умеет быть честной, дотошной и безотказной, но рынку не нужна безотказность. Рынку нужна скорость. Алина со своим маникюром и кнопкой «Одобрить» стоит дешевле, чем Аннина дотошность.