Пико делла Мирандолу съели крокодилы

– Только не на ужастик, хватит с меня!

– Что-нибудь смешное идёт?

– Надо афишу посмотреть.

– Встретимся в центре и сразу решим.

– Дайте, я ваши номера запишу!

Фонари отбрасывали длинные тени на усыпанную жёлтыми листьями аллею, по которой шли три девушки и живо что-то обсуждали. Та, что по центру, подхватила подол длинной юбки и вприпрыжку побежала вперёд. Вторая, с сотней цветных косичек, звонко рассмеялась и бросилась за ней. Третья, на каблуках, ускорила шаг и крикнула им вслед: «Я не побегу! Подождите меня!»

P. S. Брюки, кстати, исчезли навсегда.

История 2. Про снегопад в марте и прочие сюрпризы

Погода сошла с ума. Всю зиму мы терпеливо ждали снега, но природа не расщедривалась больше, чем на сантиметровый слой белой крошки, которую тут же сдувало ветром в неизвестном направлении. Снега едва хватало, чтобы прикрыть бесстыжую наготу некогда зелёных зон. Даже за городом было непривычно серо: выцветшая прошлогодняя трава, голые деревья, чёрные поля до горизонта – словно всё вокруг застряло в бесконечном межсезонье.

Шестнадцатого марта мой завтрак прервал мамин возглас:

– Анютка, ты только посмотри!

Я отложила бутерброд и бросилась в комнату. Мама стояла у приоткрытого окна. Я поднырнула под штору… и ахнула.

За ночь всё преобразилось. Снаружи было неожиданно светло. Опостылевшая серая палитра исчезла, уступив место мягкому, рассеянному сиянию. Ели понуро склонили ветви под тяжестью свежего снега. Крыши домов, карнизы, перила балконов – всё было укрыто ровным, пушистым слоем.

Я зачерпнула ладонью холодный снег, слепила снежок и бросила вниз. Он упал в рыхлый сугроб и начал медленно оседать, словно погружаясь в трясину.

– Дождались, на свою голову, – вздохнула мама, отодвигая штору.

Кажется, город не ожидал, что зима ещё вспомнит о нём. Снегопад вызвал настоящий транспортный коллапс: легковушки с душераздирающим рыком буксовали на подъёме, беспомощно вращая колёсами в рыхлом снегу, а время от времени мимо них невозмутимо проезжали внедорожники. Народу на моей остановке собралось немерено. У каждого на лице читалось явное намерение бороться за место в автобусе, и, если потребуется, пускать в ход локти и каблуки. Первые три автобуса прошли мимо, набитые горожанами до отказа. Ни одно живое существо крупнее морской свинки не сумело бы пробраться в салон.

В ожидании следующего автобуса я задумалась, так уж ли мне надо ехать сегодня в институт? Вероятно, я бы сдалась под гнётом обстоятельств, если бы не культурология. Эта женщина – преподавательница, разумеется – наводила ужас на всех студентов. Даже однократное отсутствие на лекции лишало права на «автомат» – единственную возможность получить «отлично». Реальнее представлялось расшифровать письменность долины Инда, чем сдать её курс, имея пропуски. Так что в свете инквизиционных – ах, простите – экзаменационных пыток, перспектива провести сорок минут в переполненном автобусе уже не казалась такой пугающей.

Впрочем, от мук выбора меня избавило общество. К остановке подошёл – о чудо! – пустой автобус, и в двери хлынула толпа, унося с собой и меня.

Кто хоть раз ездил в переполненном автобусе, знает: законы физики внутри него перестают действовать. Чем иначе объяснить, что моё тело занимало пространство в несколько раз меньше собственного объёма? И как я проехала восемь километров, стоя на одной ноге, доставая до поручня только во время затяжного поворота вправо, а при повороте влево удерживала равновесие исключительно силой воли?

Из автобуса я вышла с видом человека, пережившего приём у стоматолога – со смесью облегчения и страха скорого возвращения.

– Я, значит, не знаю, за что схватиться, чтобы окончательно не завалиться, – гневно рассказывала Галяля, – а она расселась, как королева, и заявляет: «Девушка, не мните мне шапку!»

– И ты промолчала? – удивилась Света.

– Я бы ответила, да кто-то мне своим капюшоном по морде елозил, – поморщилась Галяля. – До сих пор пух на помаде, – двумя пальцами она сняла с губ невидимую ворсинку.

– А я видела, как пассажиры толкали автобус, – вздохнула Света.

– Надо же! И что, вытолкали? – заинтересовалась я.

– Не знаю, я мимо проезжала, – Света задумчиво уставилась в окно аудитории. – Я думаю, как домой добираться? Интересно, трамваи ходят?

Из-за соседней парты донеслось выразительное ругательство нашего одногруппника Ежова, означавшее, что трамваи не ходили.

– Авария на путях, – мрачно пояснил он. – Проехали две остановки и встали.

– Я пешком пойду, – протянула Галяля, глядя в окно. – Лучше полчаса пешком по сугробам, чем снова, как селёдка в бочке…

– «Снегопад, снегопад, всё звено выходит в сад», – продекламировала Света.

– «Листопад», – машинально поправила я.

– «Снегопад» тоже в рифму, – вздохнула она.

– Вдруг ещё почистят? – с надеждой в голосе предположила я.

Дорога была пустой: ни машин, ни трамваев, ни снегоуборочной техники. Только одинокий дворник у остановки методично раскидывал снег лопатой.

– Может, лыжи на кафедре физкультуры одолжим? – предложила Светка.

– Ещё на лыжах я домой не возвращалась! – наморщила нос Галяля. – Вишня, ты на лыжах умеешь?

– А чего там уметь – иди себе прямо и иди.

– А в горку?

– В горку тоже прямо, но вверх.

К трём часам стало ясно, что ситуация плачевная. Снегоуборочная техника прошла, но автобусы с дороги исчезли. Толпа на остановке между тем только росла, и я уже мысленно готовилась к очередному антигравитационному путешествию в переполненном салоне.

Вдалеке показалась маршрутка. Толпа мобилизовалась, готовясь к штурму, но по мере приближения «Газели» энтузиазм начал угасать и люди один за другим разочарованно отступали назад.

Маршрутка остановилась. Я заметила два свободных места, решительно дёрнула дверь и втолкнула Свету внутрь. Та едва не ударилась о низкий проём, но вовремя пригнулась. Мы плюхнулись на сиденья, и машина тронулась.

– А куда она вообще едет? – с опаской спросила Света.

– Сейчас узнаем, – ответила я, выискивая глазами номер маршрута.

– Вишня, ты затащила меня в автобус, даже не зная, куда он идёт? Ещё и проезд пятнадцать рублей, ты посмотри! – возмущённо прошипела Света, тыкая в листок с ценой.

– О, идёт через развязку, – обрадовалась я. – Там пересядем и по Карла Маркса, прямо домой…

– На Карла Маркса авария. В сторону центра не проехать, – сообщала женщина с соседнего сиденья. – Лучше выходите у ГАИ.

Так мы и поступили. Во втором автобусе свободных сидячих мест не имелось, зато ехал он в нужном направлении. Правда, на подъезде к вокзалу водитель объявил, что дальше автобус не поедет.

Света, стараясь не привлекать внимания других пассажиров, с досадой зашептала себе под нос:

– Зачем я только согласилась с тобой ехать… Уже давно была бы дома. Лежала бы сейчас на диване, а не моталась по городу, спуская деньги на автобусы.

Я попыталась её утешить и предложила пойти пешком. До её дома осталось меньше двух километров, а я, так и быть, прогуляюсь за компанию.

– Тогда по пути заглянем в кафе, – предложила Света. – Здесь рядом есть одно, со свежими соками.

Кафе оказалось крошечным: узкое помещение с барной стойкой и двумя высокими столиками у окна. Мы были единственными посетителями. Я заказала молочный коктейль с ананасом, а Света апельсиново-морковный сок. Пока нам готовили напитки, в кафе вошёл молодой человек и встал прямо за моей спиной. Я машинально шагнула вперёд – терпеть не могу, когда кто-то дышит в затылок. Света продолжала рассказывать что-то про нашу преподавательницу по философии, а я поглядывала на стойку, мысленно поторапливая барменшу.

Когда заказ наконец был готов, мы отошли к столику.

– Хочешь попробовать? – Света подвинула мне свой стакан.

– Не люблю морковный сок, – я невольно скривилась. – Меня им в детстве насильно пичкали. Трёхлитровыми банками закупали. Хочешь коктейль?

– Ой, у меня только-только горло прошло, куда мне!

– Да он вообще не холодный, – сказала я, пробуя коктейль.

– Какой-то он водянистый, – Света с подозрением заглянула в мой стакан.

– Наверное, из-за ананаса, – беспечно пожала я плечами. – Вкус нормальный.

Тем временем парень из очереди устроился у соседнего столика, явно прислушиваясь к нашему разговору. На нём был длинный серый пуховик, видавший не одну зиму, а из бокового кармана торчала вязаная шапка. Джинсы были заправлены в массивные армейские берцы. Сочетание казалось несуразным. В то время джинсы в высокие ботинки заправляли только самые смелые модники, пуховик же, очевидно, не мог претендовать на «последний писк».

Мы со Светкой уже направились к выходу, когда парень вдруг шагнул вперёд и перегородил нам дорогу.

– Девушки… простите, – пролепетал он. – Я тут… наблюдал за вами.

«А то мы не заметили», – мысленно прокомментировала я, но вслух ничего не сказала.

– Знаете, вы… вы – ангелы.

Сказано это было с такой искренней, блаженной улыбкой, что мы со Светкой невольно прыснули.

Он не обиделся, наоборот, только ещё сильнее воодушевился:

– Зря вы смеётесь! Вы просто не понимаете, насколько вы прекрасны. Вы – настоящие ангелы.

– Ты слышала? – обратилась я к Светке. – Я – ангел!

– Спасибо, – вежливо, но сухо сказала Света и потянула меня к выходу. – Нам пора.

– Не уходите, пожалуйста, – парень чуть наклонился вперёд, как будто собирался раскрыть нам величайшую тайну. – Я хочу вам рассказать…

Света крепко сжала мою руку, подталкивая к двери.

– Извините, – напряжённо сказала она. – Мы опаздываем.

– Я должен сказать вам… Все девушки – ангелы, – выпалил он, словно боялся не успеть.

– Так уж и все? – вырвалось у меня. Светка стиснула мою руку сильнее.

– Конечно! – без тени иронии подтвердил он. – И вы, – кивок Свете. – И вы, – кивок мне. – И все девушки на земле.

Света настойчиво тянула меня к двери.

– Ну, мы пошли, – пожала я плечами и снова шагнула к выходу.

– Подождите! – не отступал он. – Я вам докажу!

С той же умиротворённой улыбкой он сунул руку за пазуху.

Клянусь, всё, что произошло дальше, заняло секунды, но, как бывает в подобных ситуациях, время резко замедлило ход.

Пока он вытаскивал руку, я отчётливо поняла – нам конец. Это псих. Вооружённый псих. Сейчас он нас к ангелам и отправит.

Что делать? Броситься бежать? Ударить его по руке, пока он не достал оружие? Но если у него пистолет, любое резкое движение – и всё.

Какой пистолет, наверняка это нож! Сейчас достанет и пырнёт.

А где барменша? У неё должна быть тревожная кнопка под стойкой!

И вот он вынул руку из внутреннего кармана пуховика – в ней был зажат… компакт-диск.

Самый обыкновенный компакт-диск, в прозрачной пластиковой коробке.

Он протянул его нам.

– Возьмите, – сказал он с той же невыносимо спокойной улыбкой.

Мгновение мы просто смотрели на него, не веря своим глазам. Потом Света, с лицом белее мела, выдавила:

– Что… это?

– Запись церковного хора, – вдохновенно произнёс он. – Девушки поют. Как только вы их услышите, вы поймёте, что они – настоящие ангелы! Возьмите! – он почти умолял, протягивая диск.

– Нет-нет, – замотала я головой. – Нам даже слушать его не на чем. Компьютер сломался. А больше негде.

Он не сдавался:

– Тогда приходите в храм. Каждое воскресенье они поют. Их голоса – как свет. Они очищают душу.

– Да-да, обязательно, – быстро кивнула я.

Мы бросились к выходу, не заботясь о вежливости, только бы оказаться на улице, под открытым небом, среди людей.

Когда за спиной хлопнула дверь, Света тяжело выдохнула:

– Господи… Я уже прощалась с жизнью. Клянусь, я видела, как он достаёт оружие.

– Ага! Он же эту руку из-за пазухи тянул целую вечность!

– Зачем я вообще поехала в институт! – простонала Света. – Сидела бы дома, читала книжку… Всё из-за культурологини! Гори она в аду.

– Культурологиня – тоже ангел, – возразила я. – Так что, не получится.

– Она давно не девушка и свой ангельский лимит исчерпала! – буркнула Света.

Тут я невольно оглянулась. В нескольких метрах позади, не торопясь, с тем же блаженно-отрешённым выражением лица, брёл наш новый знакомый.

Я потянула Светку за рукав:

– Слушай… он за нами идёт.

– Вишня, он точно псих. Что делать? – вполголоса сказала Света, озираясь.

– Спрячемся в торговом центре? – предложила я.

– Давай! Там людно.

Я всё надеялась, что он просто устанет и оставит нас в покое. Но нет. Он продолжал идти за нами следом, не ускоряясь, но и не отставая.

В торговый центр мы почти вбежали. И сразу, не сговариваясь, свернули в парфюмерный отдел, откуда открывался отличный обзор на главный вход.

– Может, побоится заходить? – прошептала Света, выглядывая из-за витрины.

– Наверное, пока дойти не успел. Давай подождём.

– Или просто на улице стоит, – мрачно буркнула подруга. – Так и будем ждать друг друга: он нас снаружи, мы его – внутри.

Люди входили и выходили, но нашего преследователя не было. Немного успокоившись, мы осмелели и вышли в фойе. Сквозь стеклянные двери был виден кусок улицы. Снаружи курили двое мужчин, но больше – никого.

Мы переглянулись:

– Ну что, выходим? – спросила я.

– А если он в стороне стоит? Специально, чтобы мы его не увидели через дверь.

– Тогда забежим обратно.

– Лучше выйдем через супермаркет, – предложила Света. – А там – на парковку и во дворы.

Осторожно, почти крадучись, мы вышли из супермаркета и проскочили на открытую парковку.

– Кажется, никого, – сказала я, окидывая двор быстрым взглядом.

Светка жила буквально в двух минутах от торгового центра. Мы вместе дошли до угла её дома, но всё же я настояла, чтобы она написала мне, как только окажется в квартире.

Я успела добраться до ближайшего перекрёстка – оглядываясь каждые десять шагов – когда телефон коротко звякнул:

«Я дома. Что у тебя?»

«Вроде всё ок», – ответила я.

Лишь через два квартала, убедившись, что за мной никто не идёт, я наконец почувствовала, как напряжение отпускает.

Дома я скинула обувь, куртку, сумку, бросила прямо в прихожей и без сил рухнула на диван. Проспала я недолго. Родителей ещё не было, когда меня внезапно накрыла резкая волна тошноты. Я едва успела добежать до ванной.

Следующие три дня я провалялась дома с пищевым отравлением.

Видимо, дело было не в ананасе.

Когда я снова вышла на улицу, от снега не осталось и следа.

P. S. «Автоматы» по культурологии мы всё-таки получили.

История 3. Про первое профессиональное выгорание

– Двадцать первого мая состоится городской конкурс чтецов, – объявила учительница. – Нашу школу будут представлять два человека. От младших классов выступит Светочка Протодьяконова, которая с успехом прошла районный этап.

Родители начали оглядываться в поисках Светочкиного папы, притаившегося на последней парте, подальше от взгляда классной руководительницы.

«Только попробуй притащить домой шторы! Сам будешь их стирать и гладить», – пригрозила перед собранием жена. Такого досуга Светин папа не хотел, поэтому и забрался на «Камчатку».

– У Светы хорошая дикция и выразительность исполнения. Мы думаем, что и на городском конкурсе её ждёт успех, – продолжала учительница.

Наверняка кто-то из родителей подумал, что с фамилией Протодьяконова волей-неволей начнёшь развивать речь с раннего детства.

– Борис Геннадьевич, я вас не вижу.

Борис Геннадьевич нехотя отодвинул детский стульчик и вытянулся в полный рост, оказавшись выше шкафа с пособиями.

– Нужно выучить новое стихотворение, не менее двадцати строк. Подойдите ко мне после собрания, я покажу несколько примеров.

Он уже начал опускаться обратно за парту, решив, что опасность миновала, как вдруг классная добавила:

– И шторы мне поможете снять?

– Снять – помогу, – ответил Борис Геннадьевич. – Но жена завтра уезжает на учёбу, а у меня командировка… в Нанайский район, – добавил он, розовея.

Нанайский район всплыл как нельзя кстати – в последний момент, благодаря рисункам с детьми в костюмах народов Приамурья, украшавшим кабинет. Насчёт жены он не соврал. Её действительно отправляли в Москву почти на месяц.

Учительница оглядела класс в поисках новой жертвы.

Дома мама внимательно просмотрела список стихов.

– Ерунда какая-то, – критично заметила она. – Тебе самой нравится? – обратилась она к Свете.

Та недовольно покачала головой. Стихи из хрестоматии были либо слишком короткими, либо скучными.

Отправив Свету спать, мама принялась штудировать семейную библиотеку. В конце концов она остановилась на Есенинском «Кузнеце», с чувством выполненного долга вложила закладку и оставила книгу на Светочкином столе.

За три дня до конкурса папа вспомнил, что дочь должна готовиться к выступлению. К счастью, Света зря времени не теряла. Она достала книгу и уверенно открыла нужную страницу. Папа взглянул и ужаснулся – стихотворение было длиннющим, с витиеватыми оборотами, да и с каким-то странным посылом.

– Вы это выбрали? – удивлённо спросил он. – Не чересчур ли сложно для третьего класса?

– Папа, это же городской конкурс, – с достоинством возразила Света, поднимая палец к потолку.

Дочь всё рассказала без запинки, чётко, эмоционально, с паузами в нужных местах, и Борис Геннадьевич на время успокоился.

Накануне выступления позвонила мама. Папа отчитался по бытовым вопросам, а потом осторожно поинтересовался:

– Валь, по поводу стихотворения. Мы, конечно, выучили, но зачем ты выбрала такое сложное?

– А тебе не нравится? По-моему, хорошее стихотворение для конкурса.

– Да оно какое-то… взрослое.

– Это тебе так кажется. Дети всё по-другому воспринимают. К тому же Есенин всегда легко запоминается.

– Какой Есенин? – переспросил папа. – Ты ей Блока оставила.

– Какого Блока? – На другом конце провода и страны мама почувствовала резкую необходимость присесть.

– Валя, ты что, книги перепутала?

Мама судорожно восстанавливала в памяти события. Она перелопатила четыре сборника. Три книги вернула в шкаф, одну – серую – оставила у Светы на столе…

– Так, – выдохнула она, подвигая к себе табуретку, – рассказывай, что вы там выучили.

Конкурс проходил в десять утра, в будний день, поэтому папа не смог засвидетельствовать Светочкин фурор. Зато пришла бабушка – Заслуженный врач РСФСР Протодьяконова Любовь Евгеньевна, интеллигентнейшего вида пожилая дама с коротко стриженными сиреневыми кудрями. Она гордо заняла место во втором ряду – как оказалось, рядом с директором школы – и приготовилась приобщаться к прекрасному.

Программа оригинальностью не блистала: преобладала тема Великой Отечественной, хотя девятое мая уже прошло, и Пушкин, день памяти которого ещё не наступил.

– Опять, – сдержанно вздохнула бабушка, когда на сцену вышел мальчишка с очередным отрывком из «Василия Тёркина», – хоть бы темы распределяли, – шепнула она директрисе.

Та мгновенно оценила, с кем имеет дело, и понимающе прошептала:

– И так каждый год.

Любовь Евгеньевна неодобрительно покачала головой.

Отрывок из «Тёркина» закончился, чтец поклонился и ушёл.

Наконец объявили выход Светы. На сцене появилась русоволосая, щупленькая девочка с двумя тоненькими косичками, в синей плиссированной юбке и белой блузе с пышным жабо.

– Моя внучка, – с гордостью прошептала Любовь Евгеньевна.

– Наша ученица, – ответила директриса.

Света встала в центр сцены, расправила плечи, глубоко вдохнула и начала:

«Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух.Да, таким я и буду с тобой:Не для ласковых слов я выковывал дух,Не для дружб я боролся с судьбой».

С каждой строчкой лицо Любови Евгеньевны всё больше вытягивалось. На словах «…печальная власть бунтовать ненасытную женскую кровь, зажигая звериную страсть» она просто закрыла глаза и мысленно прокляла младшего сына. Тем временем директриса напряжённо прикидывала, как будет объясняться в районном управлении образования.

– Вы только послушайте, Виктор Германович, – раздался за спиной восхищённый шёпот. – Какая у девочки хорошая дикция! Даже слова «пылая, ждала, треволненьям отдаться спеша» очень чётко произнесла.

– Да-да-да, – затараторили в ответ. – И тембр приятный. Нам подойдёт.

«Ты – железною маской лицо закрывай,Поклоняясь священным гробам,Охраняя железом до времени рай,Недоступный безумным рабам»,

– закончила декламировать Света.

Повисла тишина.

Света поклонилась, как учили. Из зала неуверенно раздались первые хлопки, за ними – всё более дружные аплодисменты. Зал постепенно приходил в себя. А Любовь Евгеньевна мысленно репетировала выволочку, которую она устроит своему сыну.

Следующий участник стабилизировал обстановку классическим Пушкиным.

Света заняла второе место.

– Я тебя умоляю, – прошептала Свете побледневшая учительница, – поменяй стихотворение. Не надо ехать с этим на краевой конкурс. Можно же подобрать что-то… более соответствующее твоему возрасту?

– Я прослежу, – заверила Любовь Евгеньевна голосом железным, как та маска.

В этот момент к ним подошли двое.

– Меня зовут Виктор Германович Залесов, – представился мужчина, – а это – Людмила Сергеевна Новикова, – он указал на свою спутницу. – Мы ищем ребёнка для детской радиопередачи и хотели бы пригласить вашу внучку на пробы.

Любовь Евгеньевна подумала, что ещё рано вычеркивать младшего сына из завещания, и записала контакты Залесова.

Пробы прошли спокойно. Свете нужно было всего-навсего выразительно прочитать текст, разыграть короткий диалог с партнёром и сделать пробную запись голоса.

Вскоре после проб Протодьяконовым позвонили и предложили отдать ребёнка на радио. Не насовсем, только в установленных законом пределах.

Научно-познавательная передача «Скажи-ка, дядя» выходила в эфир три раза в неделю на государственном радио и была рассчитана на детей от семи до двенадцати лет. В каждом выпуске дядя Ваня (в миру – Иосиф Ааронович Таль) и Света расширяли кругозор юных слушателей. Обычно сюжет строился на том, что Света чего-то не понимала или сталкивалась с неожиданным вопросом, за разъяснением которого обращалась к дяде Ване. Тот, в меру своих знаний, объяснял псевдоплемяннице суть явлений, а затем подключал эксперта, который окончательно проливал свет на ситуацию.

То ли из-за недостатка тем, то ли финансирования, спустя год передача сначала стала выходить раз в неделю, а затем и вовсе с перебоями. В конце концов, в связи с эмиграцией дяди Вани-Иосифа в Израиль, программу закрыли.

Так, в возрасте десяти лет, Света впервые осталась без работы.

На втором курсе Света случайно столкнулась в коридоре университета с бывшей коллегой. Удивительно, но та узнала её первой, хотя прошло семь лет, и Света сильно изменилась.

– Я уже давно на коммерческом радио! – рассказывала знакомая. – Слушай, мы как раз ищем ведущих. Приходи на кастинг!

Света решила снова попробовать.

За кастингом последовало обучение, стажировка и только потом – допуск к эфиру. Чтобы совмещать радио с учёбой, Света заранее попросила не ставить её в эфиры во время пар, с восьми до трёх. Но её просьба оказалась излишней: новичкам никто и не собирался отдавать дневные часы. Обычно её смены выпадали на раннее утро или поздний вечер, почти ночь.

Детская радиопередача, где любой неудачный фрагмент можно было переписать, совсем не походила на работу в прямом эфире. Здесь требовалось постоянно следить за речью, держать концентрацию и реагировать мгновенно. Ошибаться было нельзя. И всё же Света любила это напряжённое, чуть волнующее ощущение живого контакта со слушателем.

На первых порах Света была полна энергии. Она ловко балансировала между работой и учёбой, закрыла летнюю сессию автоматом, а во время каникул с готовностью подменяла ушедших в отпуска коллег.

Но с началом осеннего семестра огонь в её глазах стал постепенно угасать. Вставать приходилось в половине пятого утра, чтобы в шесть уже сидеть у микрофона, а потом бежать прямиком на пары. Иногда эфиры выпадали дважды в день, а добираться на работу было настоящим испытанием. Студия находилась на отшибе, путь от остановки тянулся мимо пустырей, гаражей и полузаброшенных складов. Ходить пешком было откровенно страшно. Оставалось только такси.

Постепенно очарование профессией рассеивалось. Работа, которая раньше казалась живой и творческой, превращалась в рутину. Эфиры шли один за другим как по накатанной, по чёткому шаблону, отступить от которого было невозможно. Одни и те же рубрики, структуры выпусков, даже композиции в плейлисте. Света всё чаще ловила себя на мысли, что проживает один бесконечный день. Она всё больше чувствовала себя роботом: темами, сценариями, гостями занимались редакторы, а её задачей было сидеть у микрофона и произносить текст.