ДМБ: Дорогие мамы и будни

Люба (14:33 голосовое): В каком санатории, Инна? Ты санатории видела? Там кормят пять раз в день и ванны с минералкой дают! А тут – спят! Спят, понимаешь? Они специально это слово написали, чтобы мы догадались! Шифр! Ты же сама про шифр говорила! Вот он, шифр: «спим» значит «жрать не дают»!

Тоня (14:34): Люба, нет. Правда нет. Спим – это значит спим. Честное слово.

Люба (14:35 голосовое): Тоня, ты молодая, ты не понимаешь! Я в девяностые жила, я знаю, что такое спать, потому что есть нечего! У меня Витька маленький был, я ему последнее отдавала, а сама ложилась и лежала, чтобы сил не тратить! Вот оно что! Они там все легли и лежат! А Сережа твой молодец, написал хоть, а мой Витька вообще молчит, значит, он уже спит беспробудно!

Инна (14:36): Люба, ради бога, успокойтесь. Сейчас я Антону попробую написать, он все объяснит.

Люба (14:37 голосовое): Пиши, Инна, пиши! Пусть Антон твой скажет правду! Если он еще не спит, конечно! Если его уже не уложили!

Инна

Инна сидела на кухне и смотрела в телефон с таким выражением лица, с каким генерал смотрит на карту боевых действий перед решающим сражением. Она должна была сохранить спокойствие. Она была лидером. Она не имела права паниковать.

Но Любина паника была заразительной. Она просачивалась через голосовые сообщения, как радиация.

– Господи, Антон, ну напиши ты, – прошептала Инна, глядя на пустой диалог.

Она уже отправила ему три сообщения: «Как ты?», «Ты где?», «Люба паникует, скажи хоть слово». Тишина.

А вдруг Люба права? Вдруг они действительно там голодные? Антон такой нежный, домашний, он без ее котлет вообще не может. Он же похудеет. Он же ослабнет. А если там правда сплошная спячка?

Инна тряхнула головой, отгоняя наваждение. Нет. Она должна держать удар. Она же патриотка. Она с триколором на аватарке.

Инна (14:40): Люба, ждем. Я уверена, что все хорошо. Напишут.

Тоня

Тоня лежала на кровати и смотрела в потолок. Сообщение от Сережи грело душу, но одновременно добавляло тревоги. Он был так краток. «Кормят, спим по расписанию». Это звучало как сводка с фронта. Или как отчет для начальства.

Но она знала Сережу. Если бы было совсем плохо, он бы написал как-то иначе. Придумал бы код. Например, «погода хорошая» значило бы «заберите меня отсюда». А «нормально» – это действительно нормально.

В дверь постучали. Даже не постучали – вошли без стука.

– Тоня! – голос свекрови разрезал тишину, как нож. – Ты почему не докладываешь? Мне Сережа не пишет, а тебе, я вижу, написал. Что он сказал?

Тоня вздохнула. Марья Степановна каким-то шестым чувством всегда узнавала, когда происходило что-то важное.

– Написал, что нормально. Кормят, спят по расписанию.

Свекровь поджала губы и села на стул напротив кровати, сложив руки на коленях.

– Спят по расписанию? – переспросила она таким тоном, будто Тоня сказала: «Сережу пытают электрошокером». – А спать им когда, спрашивается? У них же служба! Они должны Родину охранять, а не спать!

Тоня закрыла глаза. Начиналось.

– Марья Степановна, это, наверное, режим такой. Отбой в десять…

– А если в десять тревога? А если война? А они спят! – свекровь повысила голос. – Развели бардак в армии! Спят они! Мой Сережа вообще с детства мало спал, он же активный! А тут его спать заставляют! Это издевательство!

Тоня поняла, что сейчас произойдет то, чего она боялась больше всего: свекровь и Люба на одной волне. Два сапога – пара. Два генерала паники.

– Марья Степановна, я думаю, все хорошо…

– Хорошо? – свекровь встала. – Я сейчас сама буду звонить! У меня есть телефон военкомата! Я им покажу «спать по расписанию»! Я им устрою бессонную ночь!

Тоня схватилась за телефон и быстро набрала в чат:

Тоня (14:48): Люба, у меня для вас плохая новость. Моя свекровь только что сказала то же самое, что и вы. Вы теперь союзники. Спасайте.

Люба

Люба сидела на кухне и держала в руках Витькину кружку. Просто держала. Она уже не знала, что делать. Витька молчал. Сережа спит. Антон, наверное, тоже. Весь чат затих в ожидании.

И вдруг – звонок. Не сообщение, а именно звонок. Видеозвонок от Инны.

Люба трясущимися пальцами нажала «принять» и увидела на экране Иннино лицо – бледное, встревоженное, но старательно сохраняющее выражение спокойствия.

– Люба, – сказала Инна голосом диктора экстренных новостей. – Антон написал.

– Ну?! – Люба поднесла телефон так близко к лицу, что Инна увидела только один ее огромный глаз. – Что он сказал? Они спят? Они голодные?

– Он сказал… – Инна сделала паузу, видимо, для драматического эффекта. – Он сказал: «Нормально, кормят, спим по расписанию. Целую».

Люба замерла. Потом медленно, очень медленно отодвинула телефон от лица.

– То есть… – голос ее дрогнул. – То есть то же самое?

– То же самое, – кивнула Инна. – Слово в слово.

– Это… это сговор, – прошептала Люба. – Их там научили так писать. Им дали инструкцию. Чтобы мы не волновались. А на самом деле… на самом деле они спят!

– Люба, – Инна попыталась взять себя в руки, – может, они действительно просто спят? И кормят? И это правда?

– Инна, – Люба посмотрела на нее с экрана с выражением глубокой материнской мудрости, – когда мужики говорят «нормально», это значит – хреново. Когда говорят «кормят» – это значит, что жрать нечего. А когда говорят «спим по расписанию»… – она всхлипнула. – Это значит, что они там вообще ничего не делают, только лежат и ждут, когда это кончится!

Чат «За наших!»

Тоня (15:00): Девочки. Я только что поговорила со свекровью. Она уже звонит в военкомат. Она требует, чтобы Сережу РАЗБУДИЛИ и накормили отдельно от всех, потому что у него с детства гастрит и спать на голодный желудок нельзя.

Инна (15:01): А моя мама сейчас собирается ехать в часть с кастрюлей борща. Я ей сказала, что не пустят, она говорит: «А я в окно подам».

Люба (15:02): А я… я просто сижу и плачу. Потому что Витька молчит. Может, он уже в коме от голода? Или его усыпили, чтобы не мучился?

Тоня (15:03): Люба, в армии не усыпляют. Честное слово.

Инна (15:04): Может, правда все хорошо? Может, «спим по расписанию» – это просто значит, что у них порядок? Режим? Дисциплина?

Пауза. Долгая пауза.

Люба (15:07 голосовое): Девочки. Я сейчас поняла. Я дура. Я старая паникерша. Витька, наверное, там ржет надо мной, если еще не спит. И Сережа ваш, и Антон. Сидят, наверное, в столовой, едят свой суп и прикалываются: «Щас наши бабы в чате такое устроят». Им же там, наверное, весело. Они ж мужики. Им пофиг. А мы тут… носки перебираем, сухари сушим, с ума сходим. Инна, прости меня. Тоня, прости. Накрутила я вас.

Тоня (15:08): Люба, не извиняйтесь. Я тоже переживаю. Просто я помню, что у Сережи три банки сгущенки. Со сгущенкой не пропадешь.

Инна (15:09): А у Антона – теплые носки. Пять пар. И крем для рук. Он будет самым ухоженным солдатом в части.

Люба (15:10 голосовое): А у моего Витьки – ничего, кроме дури в голове и дырявых носков. Но я ему верю. Он балбес, но он мой балбес. И он не пропадет. А если пропадет – я его найду и сама накормлю. Даже если он будет спать.

Вечером того же дня пришло еще одно сообщение. От Витьки.

Витёк (19:45): Мам, я жив. Кормят. Сплю мало, потому что наряды. Все норм. Целую.

Люба прочитала это сообщение раз десять. Потом перечитала еще раз. Потом набрала голосовое в чат – тихое, усталое, счастливое:

– Девочки, он написал. Живой. Спит мало, говорит. Мало! А не много! Значит, не в спячке! Значит, все хорошо!

Тоня (19:50): Люба, я рада.

Инна (19:51): Поздравляю! Я же говорила, все будет хорошо!

Люба (19:52 голосовое): Ага. Хорошо. Только я теперь буду переживать, что он мало спит. Недосып – это же тоже вредно. А вдруг он там вообще не спит? А вдруг его заставляют работать сутками? А вдруг…

Тоня нажала на паузу и засмеялась. Инна закатила глаза, но улыбнулась. А Люба договорила свое голосовое до конца, потому что остановить мать, которая переживает за сына, невозможно. Даже если этот сын спит по расписанию, мало или много, с кефиром или без.

Главное – что он есть. И что он написал.

А все остальное – ерунда.

Глава 5. Синдром утюга

Неделя без мужчин подходила к концу. Пять дней, которые изменили всё. Или ничего. В зависимости от того, у кого спрашивать.

Люба

Утро пятницы началось как обычно: с голосового в чат. Люба уже освоилась с техникой и теперь говорила в телефон так же естественно, как в подушку.

Люба (08:15 голосовое): Девочки, доброе утро. Я сегодня ночью опять плохо спала. Думала о Витьке. Вроде написал он, что живой, а сердце всё равно не на месте. Встала в шесть, сварила кашу. Целую кастрюлю. А потом поняла – есть-то некому. Витька же её всегда лопал за обе щеки, я на него готовила. А теперь стою и думаю: куда эту кастрюлю девать? В холодильник поставила. Там уже три кастрюли стоит: борщ, суп, каша. Я как белка в колесе – варю и варю, а есть некому. Соседям раздала, так они уже шарахаются. Говорят, Люба, мы с голоду не умираем, хватит нас кормить. А я не могу остановиться. Руки сами тянутся. Вчера вечером начала котлеты лепить. Три противня налепила. А Витька любит котлеты. А Витьки нет. Сижу и реву.

Люба отправила сообщение и замерла над раковиной. В холодильнике действительно было тесно от еды. Она открыла дверцу и посмотрела на кастрюли. Борщ, суп, каша, компот, тушеная картошка, макароны по-флотски, жаркое, пельмени собственной лепки, голубцы.

– Господи, – прошептала Люба. – Я одна это месяц есть буду.

Она закрыла холодильник и вдруг замерла. А ведь есть и хорошая новость. Вернее, новость, о которой даже думать стыдно. Но она была.

Стирки стало меньше.

Люба отошла от холодильника и заглянула в ванную. Корзина для белья стояла полупустая. Третья неделя, а там только пара её футболок да полотенце. Раньше каждые три дня гора Витькиных шмоток вырастала до небес: носки, футболки, джинсы, толстовки, опять носки, бесконечные носки. А теперь…

– Тишина, – сказала Люба вслух. – Благодать.

И тут же испугалась собственных мыслей. Какая благодать? Сын в армии, неизвестно, как он там, а она тут радуется, что стирать меньше надо? Дура старая!

Она схватила полотенце, намочила его, намылила и начала тереть с такой силой, будто хотела наказать себя за крамольные мысли.

Инна

Инна проснулась в десять утра. В десять! Она не вставала так поздно лет пять, с тех пор как вышла замуж. Антон любил плотный завтрак: яичница с беконом, тосты, свежевыжатый сок, кофе обязательно свежемолотый. Каждое утро Инна вскакивала в семь, чтобы успеть всё приготовить, пока он бреется.

А сегодня – десять утра. Тишина. Солнце светит в окно. Кот Феликс дрыхнет на подоконнике. Никто не гремит кружкой, требуя добавки кофе. Никто не кричит из душа: «Инна, где мое полотенце?»

Инна лежала в кровати и улыбалась. Потом поймала себя на этой улыбке и испугалась.

– Я что, рада, что его нет? – прошептала она в подушку.

Нет, конечно, нет. Она скучает. Очень скучает. Но…

Она встала, прошлась по квартире. В гостиной было чисто. Абсолютно чисто. Потому что Антон любил «творческий беспорядок»: мог оставить носки на диване, кружку на подоконнике, газеты на полу, футболку на спинке стула. Инна каждый день собирала этот «творческий беспорядок» и раскладывала по местам.

А теперь – порядок. Идеальный порядок. И он держится уже пятый день.

Инна зашла на кухню. Холодильник был почти пуст. Только йогурт, сыр, овощи. Потому что готовить на одного – это не готовить вообще. Можно перекусить бутербродом, и никто не скажет: «А где горячее?»

Она налила себе кофе, села у окна и задумалась. Жизнь стала проще. Намного проще. И это было так… удобно. Так спокойно. Так…

– Предательски, – закончила она вслух.

В голове зазвучал голос совести: «Ты что, Инна? Ты жена офицера! Ты должна страдать! Должна ждать! Должна каждый день варить борщи и посылать их с оказией! А ты тут кофеек попиваешь и радуешься, что убираться не надо!»

Инна встала, решительно достала с полки кастрюлю и начала варить борщ. На целую армию. Пусть Антона нет, но борщ будет. Борщ – это символ. Борщ – это верность.

Тоня

Тоня сидела на кухне и смотрела на телефон. Свекровь уехала час назад, оставив после себя список указаний на три страницы. Тишина была оглушительной. Благословенной. Сладкой.

Тоня боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это чувство. Она просто сидела и пила чай. Холодный чай. Потому что могла себе позволить пить холодный чай. Потому что не надо никого кормить.

С Сережей они поженились недавно, и Тоня еще не привыкла к семейной жизни. Вернее, привыкла, но теперь, когда его не стало… она вдруг поняла, что успела устать. От его привычек. От его вещей, разбросанных по квартире. От его друзей, которые приходили без предупреждения. От его любви смотреть футбол ночью с пивом и орешками, от которых потом крошки по всему дивану.

А теперь – тишина. Чистота. Никаких орешков.

Тоня допила чай и пошла в душ. Долгий, горячий душ, когда никто не стучит в дверь с криком: «Тонь, ты скоро? Мне на работу!»

Стоя под струями воды, она поймала себя на мысли, которая заставила её застыть.

А хорошо мне без него.

Тоня выключила воду и прижалась лбом к прохладной плитке.

– Я чудовище, – прошептала она. – Я люблю его. Люблю. Но… как же хорошо, что никого нет.

Она вылезла из душа, завернулась в полотенце и схватила телефон. Надо было отвлечься. Надо было написать в чат. Надо было сделать что-то, что докажет – она хорошая жена, она ждет, она страдает.

Тоня (11:30): Девочки, как у вас дела? Я тут борщ варю. Для Сережи.

Пауза.

Инна (11:31): Ой, и я борщ варю! Для Антона.

Пауза.

Люба (11:32 голосовое): А я… я котлеты жарила. Для Витьки. Только что целую сковородку. А теперь стою и думаю – ну зачем? Он же их не съест. Но не могу остановиться. Руки сами.

Пауза. Долгая пауза.

Первым не выдержала Тоня. Она посмотрела на кастрюлю с борщом, который варила без всякой охоты, просто чтобы заглушить совесть. Потом набрала сообщение.

Тоня (11:35): Девочки. А давайте честно?

Инна (11:35): О чем?

Тоня (11:36): О том, что мы все сейчас думаем. Но боимся сказать.

Люба (11:36 голосовое): Тоня, ты чего? Мы ничего не думаем. Мы скучаем. Мы ждем. Мы переживаем.

Тоня (11:37): Люба, а вы правда скучаете по Витькиным носкам? По горам грязных носков каждую неделю?

Пауза.

Люба (11:38 голосовое – голос слегка дрожит): Ты… ты откуда знаешь про носки?

Тоня (11:38): Потому что у меня был Сережа с его футболками. Три футболки в день. Как ребёнок. И крошки от орешков на диване. И друзья, которые приходят без звонка. И…

Тоня задумалась, писать или нет. Потом решилась.

Тоня (11:39): И мне хорошо без него. Тишина. Чистота. Никто не орёт на телевизор ночью. Я могу есть что хочу и когда хочу. Я могу не готовить. И это так стыдно, что я сейчас разревусь.

Молчание. Минута. Две.

Инна (11:41): Тоня… ты не одна.

Люба (11:42 голосовое – шёпотом): Девочки, я тоже. Я вчера носки перебирала и вдруг поняла – их же стирать не надо. Вообще. Ни одного носка. Ни одной Витькиной футболки. Я полкорзины собираю неделю. Раньше за два дня гора была. И холодильник… он полный, но я не знаю, зачем я столько варю. Привычка. А так… я могу вообще не варить. Я вчера бутерброд съела на ужин и спать легла. Бутерброд! И никто не сказал: «Мам, а где горячее?»

Инна (11:43): А я сегодня в десять утра встала. В десять! Антон бы с ума сошёл. Он в семь завтрак требовал. Каждое утро. Яичница, тосты, сок. А я просто кофе выпила и сижу. Никто не гремит посудой. Никто не просит полотенце. Никто не оставляет носки на диване.

Тоня (11:44): А у меня свекровь уехала. И я поняла, что могу дышать. Что я не должна никому отчитываться. И это так… легко. Так неправильно легко.

Люба (11:45 голосовое – со всхлипом): Девочки, мы же их любим. Мы правда любим. Я Витьку своего люблю больше жизни. Он у меня один. Но… почему же так хорошо без них? Почему?

Инна (11:46): Потому что мы устали. Наверное, мы просто устали.

Тоня (11:47): А если они вернутся – и всё станет по-старому? Носки, футболки, крошки, друзья, готовка, уборка, бесконечная уборка? Мы же снова устанем. Мы же снова будем мечтать о тишине. А потом опять будет стыдно.

Долгая пауза. Три женщины в трёх концах города смотрят в экраны и не знают, что писать дальше.

Люба (11:50 голосовое): Я вот что думаю. Может, это нормально? Может, это просто… жизнь? Что мы их любим, но иногда хотим отдохнуть? Что мы по ним скучаем, но радуемся, что можно поспать? Что это не предательство, а… ну, не знаю… правда?

Инна (11:51): Правда, Люба. Это правда. Только стыдная.

Тоня (11:52): А может, не стыдная? Может, это просто по-человечески?

Люба (11:53 голосовое – уже бодрее): А давайте договоримся. Мы будем это признавать. Только друг другу. В этом чате. Что мы иногда радуемся, что их нет. Что мы иногда хотим тишины. Что мы иногда устаём от любви. А вслух – никому. Особенно им. Особенно свекровям. Особенно соседкам. А то заклюют.

Инна (11:54): Синдром утюга.

Тоня (11:54): Чего?

Инна (11:55): Ну, я когда Антона провожала, думала только об одном: выключила ли я утюг. Не о том, что он уезжает, а об утюге. А потом поняла: это не про утюг. Это про то, что мы всегда думаем о быте. О мелочах. О носках и утюгах. Потому что наша любовь – она в этом и есть. В утюгах, в носках, в борщах. А когда их нет – мы остаёмся без работы. И нам странно. И легко. И стыдно.

Люба (11:56 голосовое): Синдром утюга. Хорошее название. Прямо как болезнь. Только лечить нечем.

Тоня (11:57): Есть чем. Друг другом. Мы же теперь есть друг у друга. Чтобы говорить об этом. Чтобы не сойти с ума.

Инна (11:58): Согласна.

Люба (11:59 голосовое): И я. А теперь пойду выкину половину котлет. А то холодильник лопнет. И лягу спать. Днём! Просто так! Потому что могу!

В этот день в трёх квартирах города произошло маленькое чудо. Люба действительно выкинула половину котлет (оставив только самые красивые – для Витьки, когда вернётся) и легла спать в три часа дня. Просто так. Без причины. Впервые в жизни.

Инна выключила борщ, достала сыр и сделала себе бутерброд. Съела его с удовольствием, глядя в окно и никуда не спеша.

А Тоня… Тоня просто сидела на кухне и слушала тишину. Божественную, благословенную, сладкую тишину.

И никто из них не чувствовала себя предательницей.

Ну, почти никто.

Капелька стыда всё равно осталась. Но её можно было пережить. Особенно когда знаешь, что где-то там, в соседних квартирах, сидят такие же женщины и тоже наслаждаются этой странной, неправильной, но такой человеческой свободой.

А вечером Люба написала в чат:

Люба (20:15 голосовое): Девочки, я проснулась. Поспала два часа. Как в раю побывала. Спасибо вам. За то, что не дали мне с ума сойти от стыда.

Тоня (20:16): Спасибо вам. Я сегодня впервые за месяц выдохнула.

Инна (20:17): Девочки, я, кажется, поняла. Мы не перестали их любить. Мы просто вспомнили, что мы тоже люди. Спасибо, что вы есть.

Люба (20:18 голосовое): А теперь давайте плакать. Потому что я всё равно по нему скучаю. Дурацкий Витька. Приезжай уже.

Тоня (20:19): Скучаю.

Инна (20:20): Скучаю.

И они заплакали. Каждая в своей квартире. Потому что синдром утюга – это не про отсутствие любви. Это просто про усталость. А любовь – она никуда не делась. Она просто ждала своего часа.

В кастрюлях с борщом. В стопках носков. В тишине и в шуме.

Везде.

Глава 6. Шпионские страсти

Три недели без мужчин. Чат «За наших!» превратился в настоящий штаб. Утренние сводки, вечерние итоги, обмен новостями, совместные походы в магазин и даже один раз – коллективный просмотр сериала по видеосвязи, когда всем троим было особенно тоскливо.

Но сегодня случилось событие, которое всколыхнуло чат до самого дна.

Люба (09:15 голосовое): Девочки! У меня Витька написал! Целое письмо! Не в вотсапе, а настоящее, бумажное! Представляете? Он нашел конверт и отправил! Я сейчас читаю и ничего не понимаю! Там какие-то слова странные! Тоня, ты же у нас грамотная, ты ветеринар, ты с латынью дружишь, расшифруй!

Тоня (09:17): Люба, ветеринар – это про животных. Я не военный переводчик. Но давайте, скиньте, что там.

Люба (09:18): Я сфоткала. Сейчас кину.

Люба поделилась изображением.

На мятой тетрадной странице корявым почерком было выведено:

«Мам, привет. У нас тут нормально. Ходим в караул, были стрельбы. КМБ почти закончился. Скоро присяга. Потом, говорят, распределение. Может, в учебку отправят, а может, сразу в часть. Тут один пацан с ГОПа говорил, что можно контракт подписать, но я не хочу. Еще у нас суточный наряд был, я на тумбочке стоял, устал как собака. Кормят нормально, но сгущенки нет, как у Сереги. Привет всем. Целую, Витёк.»

Люба приложила к сообщению крупный план листка и дрожащий голосовой комментарий:

– Видите? Видите, сколько слов непонятных? Караул – это понятно, стрельбы – тоже, а остальное? КМБ? ГОП? Тумбочка? Он на тумбочке стоял! Это что за издевательства? Он что, карлик, чтобы на тумбочку залазить? Или его заставили стоять на маленькой табуретке, как в цирке? И распределение – это куда? В Сибирь? На границу? В горячие точки?

Инна (09:25): Люба, не паникуйте. Это просто армейский сленг. Антон мне тоже пишет что-то подобное. Я обычно пропускаю мимо ушей.

Люба (09:26 голосовое – возмущенно): Пропускаешь мимо ушей? Инна, это же шифр! Они не могут говорить прямо, вот и пишут кодом! А мы сидим и ничего не понимаем! Вдруг его в Сирию отправляют, а он пишет «учебка», а мы и рады!

Тоня (09:27): Люба, в Сирию срочников не отправляют. По-моему. Наверное. Честно говоря, я тоже не знаю.

Люба (09:28 голосовое): Вот! Тоня не знает! Никто не знает! А мы должны знать! Давай, Тоня, ты у нас самая образованная. У тебя диплом есть. Бери телефон, гугли, расшифровывай! Это дело государственной важности!

Тоня

Тоня вздохнула и отложила недочитанную книгу. Люба была права в одном: военные термины действительно звучали как загадочный шифр. И если Люба сейчас не получит расшифровку, она сойдет с ума и поедет в часть выручать Витька, даже если тот просто стоит в наряде и моет полы.

– Ладно, – сказала Тоня вслух. – Будем шпионами.

Она открыла браузер и начала вбивать слова из Витькиного письма.

Тоня (09:35): Так, Люба, по порядку. КМБ – это Курс молодого бойца. Первые недели службы, когда учат всему. Это нормально, это у всех.

Люба (09:36 голосовое): Курс молодого бойца? А почему не сказали сразу? «Молодого бойца» – это же про Витьку! Он у меня молодой! Значит, его учат! Хорошо, это понятно. Дальше!

Тоня (09:37): ГОП… Сейчас посмотрю… Ой.

Люба (09:37): Что «ой»? Что там? Тоня, не молчи!

Тоня (09:38): ГОП – это… Головной отдельный пост. Или гарнизонный сборный пункт. Но вообще в интернете пишут, что это может быть и… госпиталь. Или…

Тоня замолчала, потому что поисковик услужливо подсказал: «ГОП – также может означать…» И дальше пошли страшилки. Она начала читать форумы и через пять минут пожалела об этом.

Час спустя.

Чат «За наших!» напоминал оперативный штаб в условиях чрезвычайного положения. Тоня сидела с ноутбуком, Инна подключилась по видеосвязи, Люба присылала голосовые каждые две минуты.

Тоня (10:45): Девочки, я тут такое нашла…

Инна (10:46): Что? Говори!

Тоня (10:47): Есть версия, что «распределение» может означать отправку в горячие точки. Пишут, что некоторых срочников отправляют в Сирию. Официально нет, но…

Люба (10:48 голосовое – уже на грани истерики): Я так и знала! Сирия! Где эта Сирия вообще? Это далеко? Там война? Там жарко? А Витька без кефира! Он там вообще пропадет! Инна, ты чего молчишь?

Инна (10:49): Я… я просто читаю. Тут на одном форуме пишут, что «на тумбочке стоять» – это самое страшное. Это значит, что тебя поставили на пост у знамени или у штаба, и если ты заснешь – трибунал. Антон мне писал, что тоже стоял. Три раза. Я думала, это шутка.

Тоня (10:50): Инна, не пугай Любу еще больше. Люба, тумбочка – это просто тумбочка. Ну, такой высокий стул, на котором часовой стоит. Чтобы лучше видно было.

Люба (10:51 голосовое): Высокий стул? Его что, на стул поставили, как попугая? И он там стоит и смотрит? А если упадет? А если голова закружится? А вдруг у него давление? У него в детстве давление скакало!

Инна (10:52): Люба, не накручивайте. Это просто такая традиция. Тумбочка – это пост.