Полная версия
Эхо наших жизней
– Займись-ка карапузом, Патси, а то у меня от него уже перепонки лопаются. А мы с Роданом поглядим, что за девчонка.
Грязные жирные ручищи хватают моего сынка, тот надсаживается во все горло.
У меня подкашиваются ноги. Я падаю на колени.
Молю о милосердии.
– Да заткнешься ты, наконец! – бросает мне тот, кого назвали Роданом; в его голосе нескрываемое презрение.
Я пытаюсь подняться, тяну руки к Лугу.
Шквалистые порывы ветра хлещут меня по лицу.
Меня грубо схватили, поставили на ноги.
Я в порыве ярости отбиваюсь.
Тщетно. Для них ничего не значат ни мольбы, ни слезы.
Звериный отчаянный вопль вырывается из моей груди.
Прощайте, мои надежды!..
Коллиур, юг Франции
2014
Саския
Боль вошла жгучим жалом.
Пронзила насквозь. Согнула. И душа беззвучно заплакала.
Всему конец.
Только эти слова непрестанно звучат у меня внутри. Такая вот мантра.
Земля уходит из-под ног. Вслепую ищу, за что ухватиться; вот уличный фонарь. Зажимаю рот рукой, чтобы сдержать рыдания, глотаю слезы.
Всему конец.
Я раздавлена. Стою, не в силах сдвинуться с места, тупо глядя, как мои слезы – а они все-таки бегут и бегут – капают в сточную канаву.
– Вы в порядке, мадемуазель? – мягко спрашивает старческий голос.
Едва заметно кивнув головой, я бормочу, что «да-да, я в порядке», – не сводя глаз со стока.
Мне хочется поблагодарить старую даму за участие, но слова застряли в горле. Прекрасно осознаю, что могла бы поблагодарить ее взглядом. Но мне стыдно. Я всегда терпеть не могла плакать при посторонних, старалась во что бы то ни стало не привлекать к себе внимания.
Я хочу быть одна.
Вдавиться в асфальтовую черноту.
Исчезнуть.
Пожилая женщина еще секунду колеблется. Вряд ли я представляю собой образец благополучия.
Я чувствую спиной ее беспокойство, потом слышу неровные удаляющиеся шаги – она немного прихрамывает.
Спохватившись, вдруг останавливается.
Я помахала рукой, давая понять, что не нуждаюсь в помощи, и слышу, как она медленно, нехотя уходит.
Борясь с приступом икоты, нахожу в себе силы доковылять до своей машины, пока не пристал еще какой-нибудь жалостливый доброжелатель.
Настойчиво кричит чайка – ее крик разрывает тяжелое, вдруг набухшее темнотой небо. Вот-вот разразится гроза. Я чувствую ее приближение – оттуда, из-за нависших над Сербером гор, уже слышится грозное рычание.
Всему конец.
Не могу в это поверить.
Трогаюсь с места, веду машину на автомате.
Он больше меня не любит.
Мысленно составляю план действий на ближайшее будущее. Чтобы не пропасть совсем.
Вернуться.
Собрать вещи.
Бежать – все равно куда.
Никого не видеть.
В зеркале заднего вида замечаю свои опухшие глаза. Они полны слез – из-за чего отливают зеленым. По привычке хочу пригладить волосы – он любил их ерошить, густые, блестящие, темные, – и внезапно понимаю: теперь они будут в порядке всегда; и бессильно опускаю руку.
Он больше никогда на меня не посмотрит.
Беспощадная, как лобовой удар, реальность снова меня обесточивает. Меня убивает несовместимость обжитого мною будущего с действительностью, навалившейся на меня. В душе все наперекосяк – в смертельной схватке сцепились противоречивые чувства.
И мне остается лишь молить всех земных богов о милосердии. Это мне-то, неверующей.
А потом – хлопнуть дверью нашей квартиры, наспех покидав что попало под руку в спортивную сумку.
Сумку бросить на заднее сиденье машины.
Молю вас, сделайте так, чтобы я проснулась рядом с ним, скажите, что мне приснился кошмар, что все это неправда.
Бежать, не оборачиваясь.
Подальше от побережья Вермей. Куда поведет дорога.
Он сейчас мне позвонит.
АРЖЕЛЬ-СЮР-МЕР
СЕН-СИПРИЕН
По-другому не может быть.
ПЕРПИНЬЯН
САЛЬС-ЛЕ-ШАТО
Что толку стискивать зубы до хруста, слезы все равно текут и текут по щекам. Нечего и пытаться с ними справиться. Пусть, по крайней мере, промоют зияющую рану, от которой так невыносимо больно душе.
ЛЕ-КАБАН-ДЕ-ФИТУ
ПЕРЬЯК-ДЕ-МЕР
В каждом проносящемся мимо винограднике мне чудится его взгляд. Любая рябь на спокойной глади пруда похожа на его улыбку.
Прибавить скорости.
ФЛОРЕНЗАК
Грудь словно зажали в тиски.
МОНПЕЛЬЕ
Ради всего святого, отмените эту беду, мне с ней не справиться.
ЛЯ ГРАНД-МОТ
Средиземное море в ярости. Вместо белых парусов мчится вскачь тысяча коней с пенными гривами, распустив их по ветру. Вот они рядом, со мной. Оседлать бы одного коня, пусть несет быстрее молнии, пусть спасет от бури, что бушует в душе и топит меня. С волны на волну, с волны на волну – захмелев от бешеной пляски, я перестану думать.
ПОР-КАМАРГ
Спрятаться где-нибудь.
Ждать, пока пройдет.
Убежать от тоски, которая в меня вцепилась.
Поверить, что в этой тоскливой тюрьме найдется и для меня где-то дверь. Без него.
Пляж де л’Эспигетт в Гро-дю-Руа, Малая Камарга
Юг Франции
Бросаю полотенце, книгу и крем от загара в корзинку, купленную утром в портовой лавчонке, отправляюсь на пляж.
Иду золотыми песчаными дюнами, пряно благоухающими медом и карри от цветущего бессмертника, и усаживаюсь, глядя на море.
В корзинке никак не могу отыскать свои солнцезащитные очки – а ведь они только что там были.
Вот пляжное полотенце – и все, сумка пуста. Их в ней нет.
Наверное, забыла на сиденье машины. А может, они в кармашке? Или завалились за подкладку, вон она слегка распорота. Несомненно, производственный брак!
Рукой нащупываю что-то завалившееся за подкладку сумки. Наверное, фабричная этикетка. Снова ищу. Под подкладкой нащупываю что-то твердое и наконец извлекаю свои очки.
Прореху надо будет зашить.
Подумываю, не потребовать ли обратно деньги, и тут, к своему большому удивлению, вижу маленький сложенный клочок бумаги.
Послание на английском.
Рассматриваю написанное. Чернила выцветшие. Листок малого формата, почерк детский.
Hello. I’m Santi. I’m from Bali, Indonesia. I’ve made this bag with all my heart. A part of my soul will be with you, now. Please, take care of it.
Привет. Меня зовут Санти. Я из Бали, из Индонезии. В эту сумку вложено все мое сердце. Теперь часть моей души живет у вас. Пожалуйста, помните об этом.
Сочиняю в уме ответ, который все равно не смогу послать отправителю.
Дружище Санти, меня зовут Саския. Знаешь, твоя корзинка очень удобная. Признаюсь тебе – она сразу мне приглянулась! Только на нее и смотрела на витрине. Какая тонкая работа! Браво! Обещаю – тебе всегда найдется местечко в моих мыслях, поскольку, понимаешь ли, там теперь полно места. Не знаю, кто ты, но добро пожаловать!
Теперь я и говорю только с собой…
Я тщательно спрятала неожиданную находку и уставилась в пустоту – бескрайнюю – над горбами дюн.
Солнце обжигает лицо. Запрокинув голову, отдаюсь ритмичному плеску прибоя, в который пронзительными криками вмешиваются чайки.
Душа поднимается в высокое голубое небо. Немыслимо голубое.
Держать тоску на расстоянии – труд, который требует сосредоточенности и не дает передышки. Прилежно стирать воспоминания о счастливых днях, уничтожать всплывающие обрывки разговоров, вещи, запахи, звуки музыки – бесчисленные мелочи, уже задним числом исполненные смысла и причиняющие жгучую боль.
Запретить себе думать о будущем. Вообще ни о чем не думать.
Только действия, одно за другим.
Действия, поступки – вот моя опора, они поддерживают меня в жизни.
Слиться с окружающим. Стать пеной, перышком на ветру, горячим обволакивающим песком.
Я пристально вглядываюсь в волну – вот она обрушивается на берег и с шумом откатывается обратно в море. Я так же уязвима, как разбитые раковинки, которые она поднимает и уносит прочь. Что они чувствуют, кому какое дело… Как они, я выброшена на песок, на обочину моей опустевшей жизни, потерянная, полуживая.
«Нет в мире одного – и мир весь опустел»[1]. Ламартин знал, о чем писал.
Прошла неделя, как он меня бросил.
Неделя борьбы – чтобы не пойти ко дну.
Теперь есть лишь две временные реальности: прошлое с ним и прошлое без него, – и это мешает мне жить в настоящем.
Я нанизываю один час на другой и внимательно слежу, чтобы они наполнялись простыми вещами, – чтобы забыть, как же это печально: оказаться брошенной.
Буду ждать, пока накопится прошлое без него и возьмет верх над прошлым с ним.
Страдание разожмет свои объятия.
«Все будет хорошо» – так неуклюже говорят мне близкие в напрасных попытках утешить. Говорят, что на меня работает время, мол, жизнь идет себе дальше и уносит боль после того, как исчезают те, кого мы любили.
Но никому и не вынести такой боли ad vitam aeternam (до скончания века).
И все-так ждать, несмотря ни на что!
Как бы мне хотелось, чтобы бесчеловечная пытка немедленно прекратилась!
Эй, там, в горних, есть кто-нибудь? Помогите!
Провожаю взглядом белую полоску, оставленную в небе летящим самолетом.
Не видя избавления от гложущей меня тоски, я безропотно решаю заполнять свои дни морской пеной, перьями на ветру, обволакивающим горячим песком.
Благоразумие подсказывает, что надо мужественно смотреть вперед, но я-то прекрасно знаю, что мне ничего не разглядеть за ослепительно-голубой линией горизонта. И то же самое мне весьма справедливо сказала продавщица, отсчитывая сдачу, пока я рассматривала старые фотоснимки побережья, развешанные на стенах. «Слово смотрительницы маяка», – заверила она со смехом.
Я думаю о квадратной с куполом башне из тесаного камня на мысе Эспигетт, и мне кажется, поднимись я даже на тридцать метров и войди в помещение с фонарем, я все равно ничего не увижу. Вокруг маяка сухая трава, а его верх почему-то на четверть покрашен черной краской.
С тех пор как маяк построили, он не сопротивлялся песчаным наносам с побережья, и все дальше отступало от него Средиземное море. Но его фонарь, вот уже полтора века освещающий песчаные берега, все-таки мигает. В ясную погоду его видно почти на сорок пять километров.
Я спрашиваю себя: а какой маяк может осветить своим огоньком мой путь, мою потерявшуюся в тумане жизнь?
Что же несет мне будущее? Понятия не имею.
Мое сознание – мель, со всех сторон волны, я нигде, и размыты границы между прошлым и будущим.
Встаю и иду в море.
Вода прохладная.
Каждый взмах рук отгоняет от меня все дальше печальные мысли. Но они словно съежились где-то внутри, не позволяя оставить все позади. Я чувствую, как они проталкиваются, как рвутся к поверхности, и неустанно борюсь с ними.
Плаваю до изнеможения. Напряжение мышц ненадолго отвлекает меня от моей боли.
Я должна цепляться за все, что способно отвести от меня тяжелую глухую обиду, которая навалилась, когда слезы высохли, а надежда на возвращение любви покинула навсегда.
Что ж, буду укреплять плотину, которую с каждым днем стараюсь сделать чуть выше; жалкое сооружение по сравнению с напором воспоминаний, рвущихся из тех времен, когда счастье казалось нам совершенно естественным состоянием.
Когда мы оба были счастливыми.
Эг-Морт, юг Франции
Четыре буквы, вбитые в поисковик.
Фотографии выскакивают на экране планшета.
Рисовые поля, храмы, цветы, водопады. Всюду улыбающиеся лица. Они излучают счастье.
Углубляю поиск.
Судя по всему, имя как мужское, так и женское и по-балийски означает «безмятежность».
Мои пальцы барабанят по клавиатуре.
Райские пляжи в окружении пальмовых рощ, вулканы, роскошные экваториальные леса. Что за дивное место! Какие ослепительные краски.
Сколько может стоить путешествие на Бали? Теперь я вольна ехать куда заблагорассудится. Я ушла с работы несколько месяцев назад, я только что получила обратно деньги за билет в Дублин и в конце недели должна вернуть ключи от квартиры.
В той, прошлой жизни предполагалось, что я приеду к моему возлюбленному в Ирландию, в район озер Коннемара. Все было организовано и спланировано до мельчайших деталей, и вдруг Матиас дал задний ход.
Шок оказался тем сильнее, что я ничего подобного даже представить себе не могла.
Мы живем в уверенности, что беды случаются только с другими. Редко кто готовится получить кирпичом по голове. Но внезапно на тебя, ни о чем не подозревающую, обрушивается беда. И ты падаешь на землю и не можешь дышать.
Но упорный инстинкт выживания заставляет тебя подняться и двигаться дальше по обочине существования, лишенного даже самых ничтожных планов на жизнь.
Уходя – уходи… Чем, собственно, рисовые поля хуже торфяников, быки – лошадей, а макаки – черноголовых барашков.
Ничто не удерживает меня здесь.
В других широтах боль, быть может, станет терпимее. Что ж, вот и посмотрим… А в виде заслуженного бонуса – еще и немного экзотики, чтобы отвлечься.
Еще несколько кликов.
Быстро окидываю взглядом банковскую карту. У меня вполне достаточно средств на оплату рейса Париж – Денпасар, хватит и на проживание, если разбить мою копилку. Отлично.
Заглядываю в советы для путешественников.
Вакцинироваться не обязательно. Риск подцепить малярию в этих географических широтах, кажется, относительно небольшой. Вот я уже и приободрилась.
Что, если отдать швартовы?
Как думаешь, Санти? Побольше безумств! Ты живешь в такой красивой стране! Мое горячее желание открыть ее для себя – твоя заслуга.
Вперед, в Индонезию! Морские прогулки, созерцание подводных глубин, черепахи и морские дьяволы-скаты, пока о моей любви не останется в памяти лишь едва ощутимая, легкая зыбь.
Бали, провинция Денпасар, Индонезия
Утомленная перелетом, разницей во времени, я охотно соглашаюсь на массаж на горячих камнях, предложенный хозяевами гостиницы, – она расположена в квартале Санур, на берегу Индийского океана.
Здание гостиницы деревянное, с острой соломенной крышей и живописными козырьками, похожими на бычьи рога.
Под опытными руками балийца я полностью расслабляюсь. Меня пьянит благоухание плюмерии, принесенное приветливым бризом, мягко парусящим красные занавеси. Я полна покоя и умиротворения и позволяю журчащему источнику, окруженному фигурками сидящего Будды, себя убаюкать.
Леони и Этан, хозяева гостиницы, – французы, и я сразу прониклась к ним симпатией. Они предлагают «сочинить» для меня программу – куда пойти и чем развлечься поблизости и на соседних островах. Им было бы так приятно разделить страсть к Индонезии с соотечественницей.
Я с любопытством поинтересовалась, как они здесь оказались.
– Мы приехали сюда в свадебное путешествие и сразу были покорены этой страной, Бали в особенности, – призналась молодая женщина, просияв. – А когда вернулись в Париж, почувствовали такую ностальгию, что поняли: мы не в силах жить в нечеловеческом режиме «метро – работа – сон». Бросили все, приехали и остались здесь, на острове богов. Прости-прощай, гризайль, моросящий дождик, шерстяные носки и кусачие пуловеры! А вы знаете, что на хинди «Бали» означает «приношение жертвенных даров»? Это совершенно волшебный край. Отсюда очень трудно уехать, если однажды распробовал его на вкус. Сами увидите!
Я всматриваюсь в ее лицо – молодое, дышащее радостью жизни. Загар делает особенно яркой синеву ее глаз. Из узла волос, заколотого наскоро, выбиваются пряди с выгоревшими кончиками. Она среднего роста, крепкая, мускулистая, сразу видно, что полна здоровья и любит спорт.
– Не станем скрывать, это было нелегко, – добавляет муж, приглаживая темно-каштановые завитки волос. – Но даром ничего не дается.
Я перевожу взгляд на сидящего передо мной мужчину. Они с женой, наверное, ровесники. Высокий, худощавый, сутулый из-за привычки горбиться; у него густые брови и, похоже, решительный характер. А глаза смотрят мягко и приветливо.
– Поначалу мы жили в самых дешевых гостиницах и питались одними фруктами с рынка, экономя наши тощие сбережения. Кем мы только не работали, на каких только островах не побывали! – В Индонезии их великое множество, как я успела узнать.
– Вот-вот, вы совершенно правы, Саския! Их не меньше семнадцати тысяч, если быть точными. Это самый крупный из всех архипелагов на Земле. Его площадь равна четырем Франциям. Согласно переписи, здесь живут триста народностей и говорят на семиста двадцати языках и диалектах. Мы бы тридцать лет потратили, если бы задумали каждый день посещать новый остров, никогда не возвращаясь на тот, который повидали. Есть девственные острова, у которых нет даже названия. Представляете?! Но вообще-то по-настоящему обитаемы лишь одиннадцать тысяч из них…
– Уже неплохо! – заметила я, перебив его.
– О да! Мы нашли здесь чудеснейших людей и были очарованы потрясающими пейзажами. В конце концов наш выбор пал на Бали. Мы хотели работать в сфере туризма, составили несколько маршрутов, собираясь возить по ним людей, чтобы они могли по-настоящему открыть для себя замечательный остров. И тут вдруг наша соседка Миасса, очень пожилая дама, предложила нам управлять своей гостиницей, – рассказал Этан.
– А мы должны были позаботиться о ней – о крыше над головой, питании – и отчислять определенный процент от доходов, – подхватила его жена. – В то время Миасса недавно овдовела, наследников у нее не было, а компанией служил ее пес, помогавший охранять дом. Ей никак не удавалось сводить концы с концами. От ее решения выигрывали мы все! Мы не колебались ни секунды! От таких предложений не отказываются. Нам невероятно повезло.
– Мы проделали просто сверхчеловеческую работу по обновлению здания, но основу не тронули. И вот результат! – Этан сиял от гордости.
Я обвела взглядом великолепный декор, на который он показывал, и не могла скрыть восхищения.
– Браво! Да вы превратили свою гостиницу в настоящее сокровище!
– Спасибо, Саския. На этот раз мы не скупились!
– У вашего дома есть душа. Ее чувствуешь, как только входишь. В нем разлит удивительный покой.
Им было приятно это слышать, у Леони радостно засияли глаза, и она продолжила свой рассказ:
– Наше везение на этом не кончилось. Миасса оказалась чудесной дадонг для нашей дочери. Так мы здесь называем бабушек. Знаете, балийцы обожают детей. Они тут священны. По местным верованиям, детей посылают нам боги. Дадонг не расставалась с Миу, если мы бывали заняты. Всегда держала ее на руках, следила, чтобы наша малышка не сидела на земле, потому что в их религии почва считается нечистой. Миасса всегда готова нам помочь. Она заботится, чтобы каждый день в комнатах были жертвенные приношения, помогает кухаркам и даже ходит с ними на рынок, выбирая лучшие продукты. Иногда она приносит стручки зеленой фасоли длиною в метр. Вот фасоль так фасоль. И до чего вкусная! А Миу Миасса кормит спелым манго. Миу – ее главная любовь. Еще Миасса присматривает за садовниками и горничными. Короче, она замечательная! Хотела бы я иметь столько сил в ее возрасте!
Воодушевление моих бывших соотечественников передавалось и мне.
От этой пары исходило столько счастья и тепла, что оно согревало и мое сердце.
И я искренне за них счастлива.
– Чудесно! Вы создали настоящий рай. Сколько нужно отваги, чтобы покинуть своих близких и поселиться на другом конце планеты! А Миу – что за очаровательное имя у вашей малышки!
– Большое спасибо!
– Оно индонезийское?
– А вот и нет. Так звали одну из наших клиенток – юную японку. Она была такой классной, личико как луна и смеющиеся глазки, и мы решили назвать так нашу дочку, если она когда-нибудь у нас появится. Мы даже, собственно, не знаем, что означает это имя, но оно нам нравится.
Какая-то экзотическая птица, захлопав крыльями, распугала мои мысли и вернула к действительности. Я увидела перед собой голубой, как лагуна, бассейн с черной плиткой вокруг, пышную зелень и деревянные террасы ступеньками. Сквозь распахнутые окна были видны кровати с противомоскитными пологами. Кисея мягко колыхалась под лопастями бронзовых вентиляторов.
Я в расслаблении после массажа. «Тц, тц» – странные звуки, напоминающие ритмичное прищелкивание языком, привлекли мое внимание: у стены спряталась зеленая ящерица, и она так же разговорчива, как мои хозяева, и мне это нравится!
Я ценю деликатность Леони и Этана, они не спрашивают, почему я приехала одна. Зато сразу же, не раздумывая, приглашают меня поужинать с ними, и я с радостью соглашаюсь.
Участвуя в их настоящем, невозможно без конца мусолить собственное прошлое, а они переполнены островом Бали, его достопримечательностями и обычаями. И я, тоже очарованная, открываю для себя цивилизацию – такую богатую, что даже и помыслить не могла.
Это именно то, в чем я так нуждаюсь. Вот она, полная смена обстановки.
Рассказываю им о послании на клочке бумаги, обнаруженном мною во внутреннем кармашке корзинки, которое, собственно, и сподвигло меня на путешествие.
– С ума сойти! «Санти», говоришь? Давай перейдем на «ты», ладно? – предлагает Леони, заправляя за ухо белокурую прядь.
– С удовольствием. Я легко перехожу на «ты». А Санти, кажется, имя и мужское, и женское? Во всяком случае, я прочитала об этом в интернете.
– Да, и здесь оно очень распространено. На Бали не существует семейной фамилии, передающейся от родителей к детям. Имя ребенку дается, когда он достигает трехмесячного возраста. Отец и мать выбирают имя, подходящее ему по характеру. Санти означает «спокойный».
– А уменьшительные есть?
– В семье в качестве уменьшительных используются слова, указывающие на порядок рождения. Что-то вроде «первачок», «вторачок» и так далее.
– Надо же! Никогда раньше о таком не слышала. И как же называют перворожденных?
– И девочек, и мальчиков одинаково – Вайян или Путу. Встречаются Джеде, но это только мальчики.
– А дальше?
– Мад или Кадек. Потом – Ньоман или Команг, это для третьих, а для четвертых – Кетут.
– А если на выход постучится пятый?
– Без проблем. Все начинается сначала: Вайян или Путу и так далее. Нередко несколько домочадцев носят одно и то же имя.
– И наверное, возникает много недоразумений!
– Думаю, да! Того, кто оставил записку в твоей сумке, скорее всего, зовут Вайян Санти или Мад Санти… – продолжает Леони.
– Если я правильно понимаю, разыскать автора этой записки практически невозможно.
– Боюсь, что да… Сочувствую, но это все равно что найти иголку в стоге сена!
– Сказать по правде, я не очень-то и надеялась. Но все-таки мне жаль.
Я наслаждаюсь наси-горенг, жареным рисом, и думаю о том, как любопытно было бы узнать, кто же все-таки сунул свое послание в корзинку.
– Вкусно? Тебе нравится? – интересуется заботливая хозяйка. – Надеюсь, не слишком остро? Сегодня утром я напомнила кухарке, чтобы не сыпала от души приправ.
– Превосходно! Мне очень нравится! Спасибо.
– Вот и хорошо, потому что это самое распространенное здесь блюдо. Ты его найдешь во всех варунгах.
– Варунгах?
– Так называются индонезийские рестораны, – наставляет меня Этан. – Дружеский совет: заказывая, не забудь предупредить, что хотела бы блюдо not spice, иначе во рту у тебя разгорится такой пожар, что мало не покажется! Иногда еду решительно невозможно есть даже мне, а уж я-то привык к острому. Поверь, это серьезно, Саския! Особенно для ресторанов, куда ходят не туристы, а местные жители.
– Да, – смеется Леони, – Этан как-то едва не умер, проглотив всего-навсего ложку супа в ресторане на острове Ломбок. Он вдруг побагровел, у него перехватило дыхание.
– Жгучий перец! Сумасшедшая штука!
– А я всерьез перепугалась! Подумала, он подавился!
– Нет, у меня внутри пожар, я горю! Ужас!
– Потом он, бедненький, принялся потеть. С него текло ручьями. Потоп. Даже очки запотели! Он набросился на рис, чтобы потушить огонь! Ты бы это видела! И как же мы потом хохотали!
– Что ж, это послужило мне уроком, не сомневайся. Теперь я все пробую кончиком языка, а не отправляю в рот полными ложками, как какой-нибудь обжора.
Мы все хохочем, вспоминая злоключение Этана, и я вдруг отмечаю про себя, что давно уже так от души не смеялась. И от этого открытия мне становится необыкновенно хорошо.
– Основа наси-горенг – рис, белый или красный, зависит от региона, – уточняет Леони уже с серьезным видом. – Но если ты предпочитаешь макароны, заказывай ми-горенг. Все остальное одинаково: яйцо, кусочки мяса, креветки, морковь, китайская капуста или лук-порей, тот самый пресловутый перец и лук-шалот. Все приправляется соевым соусом, креветочной пастой, украшается толченым жареным арахисом и парой-тройкой веточек кориандра. Но ты ешь, пожалуйста, разные блюда, а то в один прекрасный день рис тебе опротивеет! – шутит Леони.
