Кит

Кухарка страдала каждый раз, когда встречалась взглядом с глазами дочери, напоминавшими о бедном мальчике. Поэтому и била ее. Не проходило дня, чтобы на теле девочки, худой, как палочки для еды, не появлялись синяки. Когда на нее сыпались удары, она забивалась в угол, жалобно плакала и снизу вверх смотрела на мать. В такие минуты ее безрадостные глаза еще больше напоминали о слабоумном. Кухарке казалось, что она слышит его крик, раздавшийся в тот миг, когда он, протягивая к ней трясущиеся руки и глядя полными ужаса глазами, исчез под темной водой.

Не хочу! Говорю же, не хочу я мыться!

Почему старая дева завела бедного дурачка в глубь речки под черную воду? Может, хотела отомстить хозяйке дома, приказавшей жестоко избить ее, или навсегда запомнить самые счастливые мгновения за всю свою жизнь, пусть они и продлились недолго? Ответа и на этот вопрос мы не услышим. Все кануло в воду. Однако рассказ продолжается.

Зимой того года, когда дочери исполнилось шесть лет, кухарка в доме одного богача, владельца женьшеневых плантаций, выпаривала сладкую патоку. В это время она, стесняясь хозяев, не позволяла дочери даже входить на кухню, и та целый день тряслась от холода у коровника перед кучей, где прело удобрение из листьев, соломы и навоза. Единственным теплом, которое бедное дитя могло получить на этом свете, оказался пар, поднимающийся из гниющей кучи, пусть тепло это тут же рассеивалось колючим ветром, леденящим кожу. Она закопалась в листья по самую шею, лишь голова торчала наружу, и никто бы не различил, то ли ее маленькое тельце превратилось в кучу с перегноем, то ли куча стала ребенком.

Неизвестно, сколько прошло времени, но незаметно провалившаяся в сон девочка очнулась от сладковатого запаха, щекотавшего ноздри, и, сама не понимая, что делает, вылезла из кучи. Ведомая манящим запахом, она доплелась до кухни, где работала мать. Кухарка ахнула, когда дочь, измазанная жидким навозом, предстала перед ней. Она закричала, что хозяева выгонят их, если увидят такое, и замахнулась кочергой. Огромные глаза несмышленого ребенка наполнились слезами. Посмотрев в эти глаза, кухарка снова вспомнила дурачка. В тот миг она поймала себя на мысли, что жалеет свою дочь. Она усадила ее перед топкой и, зачерпнув полную чашку горячего сладкого навара, подала ей. Девочка жадно прильнула к чашке и, не ощущая боли от обожженного неба, выпила все до последней капли и тщательно вылизала дно. От тепла ее окоченевшее тело стало понемногу оттаивать, распространяя запах навоза. Кухарка разожгла другой очаг и поставила на него котел с водой. Пока вода нагревалась, девочка задремала, сжавшись в комок. При взгляде сверху на спящую дочь у кухарки вдруг защипало в носу; жалость проснулась в ней, и она подумала, что зря так плохо относилась к своему ребенку.

Вскоре вода закипела, и женщина, наполнив большую кадку для мытья, разбудила дочь и сняла с нее пропитанную навозом одежду. На худющем, как кочерга, тельце не было живого места от синяков и следов от розог. Кухарка осознала, насколько бессердечной она была все это время, и снова в груди кольнуло от чувства вины. Женщина велела девочке залезть в кадку, однако, неизвестно почему, та отказалась наотрез. Невиданное дело: дочь впервые воспротивилась! В кои-то веки кухарка намеревалась сыграть роль матери, а ребенок не дал, не послушался, и ее охватило зло. Высоко подняв прут, служивший кочергой, она закричала девочке, свирепо вращая глазами, что отлупит ее, если та сию же минуту не сядет в кадку. И тогда дочь, упорно не желая этого делать, вдруг округлила глаза и закричала:

– Не хочу! Говорю же, не хочу я мыться!

Мгновенье – и кухарка, сама не ведая, что делает, ткнула прутом, на конце которого еще тлел огонек, прямо в левый глаз дочери. Все ненадолго вспыхнувшие теплые чувства к ребенку исчезли, и женщина вновь стала бессердечной. Глядя, как льется кровь между пальцев девочки, которая плакала от боли, держась за глаз, она изрекла, помешивая сладкую патоку:

– Приперлась сюда, дрянь такая! Кто тебя звал? Где тебе сказали быть? Если сейчас же не уйдешь, тут же брошу в топку!

В топке трещали разгоревшиеся докрасна сосновые поленья.

Потерявшей глаз дочке исполнилось двенадцать лет, когда в деревне началось строительство железной дороги. И то ли пословица, что даже у лаптя есть пара, только сейчас решила оправдать себя, то ли Господь хоть и поздновато, но вспомнил о кухарке, но случилось так, что в комнату к ней по ночам, прячась от людских глаз, стал наведываться некий мужчина, рубивший лес. Он оказался рябым: черное лицо было изрыто глубокими оспинами. Скоро во всей деревне принялись перешептываться, что стоит только взглянуть, как она покачивает бедрами, сразу становится ясно, в чем дело. Однако кухарку это совсем не волновало. Ее грубая, как кора дерева, кожа приобрела блеск, словно скорлупа только что снесенного яйца, а глаза, и без того узкие, вообще превратились в щелочки. Это был закон любви.

Закончив работу, женщина неслась домой, насильно укладывала дочь в постель, снимала чхима[4] и, забравшись под одеяло, ждала своего рябого. Может, это время было самым счастливым в жизни кухарки, однако проклятая судьба не дала этому счастью долго продлиться.

Однажды, вернувшись поздно с работы, она услышала странные звуки, раздававшиеся из комнаты. Заглянув в щель, она увидела лежащих под одним одеялом голого рябого мужика и свою дочь. На кухне кухарка закрыла рот ладонью и разрыдалась, кляня свою несчастную долю. Однако стенания продолжались недолго. Зажав в руке кухонный нож, она тихо прокралась в комнату. Не подозревая, что хозяйка вернулась домой, рябой продолжал ерзать на худом теле дочери. Лежащая под мужчиной девочка заметила мать и от страха широко раскрыла единственный глаз. Кухарка приложила палец к губам: «Молчи!» Затем подкралась сзади и, выбрав место на широкой спине рябого, прицелилась и с силой воткнула нож. Лезвие в одно мгновенье пронзило легкие, раздался свист, как будто из горла вырвался ветер. Вцепившись двумя руками в нож, вошедший в тело наполовину, кухарка вдавливала его все глубже, пока не воткнула по самую рукоятку. Рябой, не успев даже вскрикнуть, лишь дернулся от судорог и обмяк на теле девочки. А она, вся в крови, льющейся изо рта насильника, застыла и только тряслась мелкой дрожью, не в силах произнести ни одного слова. Кухарка отбросила нож в сторону:

– И чего уставилась-то, дрянь ты эдакая? Так и спать собираешься, а это кто будет убирать?

В ту же ночь мать и дочь завернули труп рябого в соломенную подстилку и закопали рядом с железной дорогой.

Девочка думала, что мать и ее скоро убьет. Охваченная страхом, она уже решилась потихоньку сбежать куда-нибудь, однако этого делать не пришлось. На следующий день после убийства кухарка направилась в землянку к уже стареющему мужчине, который в широком ущелье за деревней разводил пчел. Этот пасечник по всей стране искал источники нектара и, начав свой путь ранней весной с самого юга страны, заканчивал его поздней осенью в северных провинциях. Каждый год в мае он прибывал в Пхёндэ, где в ущелье среди пышно цветущих медоносных цветков леспедецы и японского каштана выкапывал землянку, около полумесяца собирал мед и затем отправлялся дальше.

Явившись к этому человеку, кухарка предложила сделку, и заключалась она в обмене дочери на пять горшков меда. При этом поставила такое условие: он завтра же вместе с дочкой покидает деревню и до самой смерти больше здесь не появляется.

Пасечник посмотрел на нее с удивлением и спросил:

– А что твой ребенок умеет?

Кухарка ответила проникновенно, глядя на то, что находилось ниже пояса тщедушного мужчины:

– Можете заставить ее готовить, стирать. Да и вообще, делайте с ней все что пожелаете.

Все еще сомневаясь, пасечник проговорил:

– Даже не знаю. На что мне сдалась маленькая девчонка, к тому же слепая на один глаз…

– Пусть глаз у нее и один, но это не мешает ей издали увидеть фазана, что спрятался в кустах. Сейчас она кажется несмышленой, но девочки ведь быстро созревают. И тогда уж вы взглянете на нее по-другому.

Так отвечала кухарка, размахивая руками, пытаясь отогнать от лица круживших вокруг пчел.

– Ладно, пусть так, однако потянет ли она на пять горшков меда… Ведь мед-то – очень дорогой товар.

Пасечник все еще сомневался. В конце концов после долгих пререканий – за это время пчелы ужалили ее восемь раз – кухарка согласилась обменять свою дочь на два горшка меда. На следующий день пасечник покинул деревню, держа за руку двенадцатилетнюю девочку. На том все и закончилось. С тех пор минуло почти двадцать лет, и за все это время кухарке и ее дочери ни разу не пришлось увидеть друг друга.

История возвращает нас в дом, где лежит старая кухарка с поврежденной спиной. Она долго вглядывалась в незваную гостью и наконец узнала в ней свою дочь. Старуха резко приподнялась и закричала:

– Кой черт принес тебя сюда, дрянь такую? А ну, пошла прочь!

Молодая женщина, даже не моргнув единственным глазом, ответила, что пришла получить долг.

– Ведь это вы оставили меня без глаза, это вы продали меня за два горшка меда, и вот теперь настало время рассчитаться за все сполна.

– Нет моей вины в том, что ты ослепла на один глаз, и пасечнику продала я тебя ради твоего же блага. Ты ж все это время жила, не зная голода, так разве это не моя заслуга? А деньги? Откуда у такой бедной старухи, как я, что живет одна, могут взяться деньги?

– Слышала я от людей, что у тебя много денег.

По словам Одноглазой, в деревне уже давно ходили слухи о больших накоплениях, где-то спрятанных старухой.

После убийства рябого кухарка больше не посмотрела ни на одного мужчину. Вместо этого она не отказывалась ни от какой работы и начала копить деньги. Ей приходилось подшивать и штопать чьи-то вещи, выполнять всякие мелкие поручения на чужой кухне, гнуть спину на полях и огородах, а когда никто не звал подработать, то она поднималась в горы и собирала там лекарственные и съедобные травы. Жилище свое она не обогревала, если можно было терпеть холод, одежду не покупала, подбирала где-то или принимала от людей. Она бралась за любую самую грязную и отвратительную работу, какая только есть на свете. Она всегда пресмыкалась, как червяк. Случалось, изредка за плату отдавалась старым подслеповатым мужикам, нуждавшимся в женщине. Более двадцати лет кухарка копила деньги, тратя на это все свои силы. Люди не понимали ее: зачем ей так много денег, для чего она положила жизнь на то, чтобы накопить состояние, если нет у нее ни детей, ни мужа? На что она как-то сказала:

– А чтобы отомстить всему миру.

Больше она не проронила ни слова, и люди решили, что старухе пришлось слишком много страдать, вот она и слегка тронулась умом.

Это случилось несколько лет назад. Наслушавшись россказней о кухарке, однажды к ней нагрянули какие-то бандиты из соседней деревни, задумав поживиться легкой добычей. Однако не тут-то было. Они топтали ее всю ночь до утра по очереди, но старуха молчала, не выдала, где прячет свое добро. Даже выпуская из себя предсмертные стоны через кляп, торчащий во рту, только повторяла слова, впоследствии сказанные и дочери:

– Откуда у такой бедной старухи, как я, что живет одна, могут взяться деньги?

Разбойники собирались сначала ограбить ее, а затем убить. Такие были у них законы. Но старуха, у которой из всех имеющихся на теле дырок выдавливалась зловонная жидкость, молчала до конца, и негодяи не могли не поверить ее словам: решили, что на свете нет ничего, что стоит таить, когда находишься на волосок от смерти. В результате старуха осталась жива благодаря тому, что не выдала свою тайну. Но это нападение подкосило ее, тело ослабело, и поэтому пришлось открыть столовую.

Одноглазая посмотрела на старуху, усмехнулась и начала шарить по всему дому, искать по углам, как когда-то делали бандиты. Кухарка схватила стоящий в изголовье ночной горшок с испражнениями, бросила в дочь, облила ее нечистотами, но та и бровью не повела. Проведя весь день в напрасных поисках, женщина к вечеру приготовила еду, села перед старухой и, отправляя рис себе в рот, припугнула, что уморит мать голодом, если не получит денег. Однако лежащая не сдавалась, обзывая дочь такими изощренными ругательствами, какие обычным людям выговорить сложно, и проклинала ее на чем свет стоит. А кривая и на следующий, и на третий день тщательно, метр за метром, обыскивала весь дом и даже потолок ободрала, но деньги так и не нашлись.

Осмотрев все закутки, обшарив все, что могло служить тайником, она устало присела в углу комнаты, прислонилась к стене и впилась взглядом в старуху. Та отвернулась, притворяясь равнодушной ко всему, что происходит вокруг нее. И тут Одноглазую осенило: она увидела то, чего ни разу не касались ее руки. Это был постеленный на полу толстый матрас, на котором лежала кухарка. Для того чтобы проверить свою догадку, дочь отодвинула лежащую, но старуха ухватилась за край грязного, испачканного кровью и гноем матраса, завернулась в него и не собиралась отпускать. Между ними завязалась борьба. Старуха ослабела от голода, к тому же у нее была повреждена спина. Поняв, что силой дочь не одолеть, она вонзила оставшиеся зубы в ее руку. Брызнула кровь. Одноглазая закричала от боли и что было силы отпихнула вцепившуюся в нее мертвой хваткой мать. Гнилые зубы, прокусившие мышцы руки, легко сломались, старуха отлетела к стене и ударилась головой. Раздался хруст треснувшего черепа.

Когда женщина вскочила и посмотрела на свою жертву, та уже испустила дух и лежала с вытаращенными глазами. Таким образом, кухарка покинула этот мир из-за сотрясения мозга, а не из-за перелома костей или пролежней. Дочь постояла, равнодушно глядя на остывающий труп, затем взяла нож и распорола матрас. Конечно, деньги находились именно там. Однако сумма оказалась намного меньше той, на какую рассчитывала дочь или какую представляли себе жители деревни.

Оставив труп на месте, Одноглазая еще двое суток продолжала обыскивать дом, но других денег так и не обнаружила. За это время рука на месте укуса опухала все больше и больше. Совершенно разочарованная, она сообщила живущей по соседству вдове о смерти кухарки. Кривая отдала ей часть денег, найденных в матрасе, для устройства похорон и поминок, а также попросила продать столовую, которую держала старуха. После этого она собрала своих пчел и направилась на юг. Ветер трепал ее седые космы.

История о пасечнике, который давно покинул эти места, держа за руку Одноглазую девочку, передавалась в тех краях из уст в уста. Каждый вечер он тщательно мыл ее в чистой родниковой воде, протекавшей в ущелье, приводил в землянку и засыпал, прижав к груди худенькое тельце. То ли пасечник уже потерял свою мужскую силу, то ли по какой-то иной причине, но никаких других действий по отношению к девочке он себе не позволял. А для нее жизнь с этим человеком оказалась неплохой, поскольку он не избивал ее, как мать, и кроме того, ей иногда тайком удавалось полакомиться медом. Однако пасечник не мог долго оставаться на одном месте, все время переходил из одной провинции в другую, и потому в нем всегда присутствовала холодная энергия, от которой он начал слабеть.

Осенью того года, когда девочке исполнилось шестнадцать лет, несколько дней подряд лил сильный дождь, и после этого пасечник сильно захворал. Он лежал в землянке, накрывшись соломенной подстилкой, и от озноба стучал зубами. Девочка не могла уснуть от этого стука, поэтому нарвала травы и заткнула себе уши. А потом оказалось, что пасечник ночью покинул этот мир.

И вот что удивительно в этой истории. Говорили, что после смерти пасечника пчелы облепили покойника и его тело превратилось в большую черную глыбу. Из-за роя насекомых труп казался огромной упавшей скалой, при этом пчелы сидели на теле плотно друг к другу и быстро-быстро махали крылышками, как если бы боролись с шершнями. А когда дочь кухарки собралась смахнуть и отогнать пчел, то чуть не обожглась, настолько горячим оказался труп, и она в страхе попятилась. Потом кто-то объяснил, что пчелы хотели передать пасечнику свое тепло, а кто-то предположил, что так насекомые выражали грусть по умершему хозяину, но нашлись и такие, кто именно пчел посчитал убийцами этого человека.

Девочка

Теперь же окунемся в мир Кымбок, матери Чхунхи.

Прежде чем оказаться в Пхёндэ, Кымбок состояла на побегушках в винном доме, который держали сестры-близнецы, и искала случая уехать. В это время ей исполнилось двадцать четыре года – самый расцвет молодости, однако она уже так настрадалась от мужчин, что одно упоминание о них вызывало в ней отвращение. Если не считать пышного зада, в ее внешности не было ничего, что бросалось бы в глаза, тем не менее что-то заставляло каждого проходящего мимо мужчину оглядываться, и причина крылась в особом запахе. Запах есть запах, определить его конкретные составляющие не представляется возможным, и никто из мужчин, оказавшихся под его воздействием, не мог объяснить, то ли это аромат хорошо созревшего персика, то ли запах терпкой рисовой бражки макколли, то ли благоухание цветка-колокольчика, долетевшее до носа лесоруба в лесной чаще, когда он по нужде забрался в укромное место, то ли что-то другое – неизвестно. Поэтому остается думать, что это был неопределенный запах, который будоражил мужчин, заставляя их пить горькую и шастать в поисках приключений; пробуждал в них безрассудную смелость и бросал в драку, после которой их тела превращались в кровавое месиво. Этот запах, что гнал кровь сверху к низу живота, одни заумно называли запахом течки женской особи, а другие – одним из видов феромонов. Но, как бы его ни называли, Кымбок считала, что именно из-за него ее жизнь складывалась так сложно, и с того времени, как у нее появились волосы на лобке, начавшие испускать этот запах, она в попытках избавиться от него при первом же удобном случае усердно намывала каждый участок своего тела, не разбирая, холодная вода или горячая, однако едва ли он мог исчезнуть.

Первым мужчиной Кымбок был торговец рыбой, появлявшийся в горной деревушке лишь изредка, чтобы только его не забыли. В далеком приморском городке он брал оптом свежую рыбу – горбыля и скумбрию, наполнял ящик своего трехколесного грузовичка и вез в дальние горные районы, где люди не видят моря, и в последнем селении на его маршруте и жила Кымбок.

Путь от рыбного рынка до гор был довольно долгим, и к тому времени, когда грузовичок прибывал на место, от рыбы попахивало, хотя ее густо посыпали солью. Мясо выглядело квелым, рассол стекал на дно ящика, рыба оказывалась без головы, и отыскать целую рыбину было трудно, но тем не менее селяне ждали торговца, изнывая от нетерпения. Деревушка находилась очень высоко в горах, да еще в отдалении от других поселений, и домов было всего несколько, так что торговец часто не доезжал до деревни Кымбок, поэтому старики, получив на обед кусок жареной скумбрии, в которой соли было больше, чем рыбы, все равно съедали ее с большим удовольствием. Но, чтобы не уронить лица, делано ворчали: «Тут и есть-то нечего, и запах не тот», – или: «Вкуса нет никакого, совсем нет!»

В тот день торговец, получивший за рыбу вместо денег горох, чумизу, сорго и другую крупу, сушеный папоротник и разные травы, загрузил добро в кузов своего грузовичка и собирался уже покинуть деревню, как вдруг откуда-то ветер принес странный аромат, совсем непохожий на запах рыбы. Тут к нему робко подошла девчушка в темно-синей чхима и белой чогори[5] с небольшим узелком в руках. Внимательно рассмотрев в свете фар округлую попку, торговец рыбой разглядел в незнакомке не просто девочку-подростка, только что простившуюся с детством.

– Дяденька, а куда вы едете? – Кымбок посмотрела на мужчину совсем не по-детски, с легким прищуром.

Встретившись с ней взглядом, торговец отвел глаза и, обвязывая толстой веревкой груз, ответил грубовато:

– Куда еду, куда еду! Непонятно, что ли? Продал все, теперь надо снова товар закупать.

– А где вы его закупаете?

– Где, где? На юге, на берегу моря, вот где!

Торговец осознал, что долетевший до него минуту назад необыкновенный аромат, вскруживший ему голову, исходит от стоящей рядом девчонки, и у него возникли подозрительные мысли.

– А это далеко отсюда?

– Конечно далеко. Несколько горных перевалов надо одолеть.

– А там большой город?

– Еще какой! В несколько сот раз больше, чем эта деревня.

– Вот как! А вы не могли бы отвезти меня туда? Здесь вообще никакой транспорт не ходит.

– Мне это нетрудно – взять тебя с собой, но мама-то разрешила уехать?

– У меня нет мамы. Мы с папой вдвоем жили, так вот и он умер недавно.

– А из-за чего умер-то?

– Напился, свалился в водохранилище и утонул.

Кымбок удалось наполнить глаза слезами, и торговец, пожалев бедняжку, уже другим тоном спросил:

– А в городе что собираешься делать?

– Деньги зарабатывать. Ну и мужчину хочу встретить. Здесь и мужчин-то нет, одни старики остались. – Кымбок бросила дерзкий взгляд на торговца.

– Да, и мне так показалось.

В тот вечер торговец выехал из деревни, посадив Кымбок рядом с собой в кабину. Страшно было впервые в жизни покидать родные места, но одна мысль о том, что она вырвется из захолустной деревеньки, заставляла сердце трепетать. На небе ярко светила круглая луна.

А в это время отец Кымбок сидел, скорчившись, в комнате с земляным полом, клевал носом и ждал возвращения дочки, которая отправилась за брагой. Много лет назад его жена умерла в родах, и после этого он превратился в тоскливое животное, которое каждую ночь сражается со своей похотью. Он до смерти любил свою единственную на всем белом свете кровинушку, но, как только у Кымбок потихоньку начали проявляться женские признаки, незаметно для себя почувствовал, что его влечет к собственной дочери. Чтобы забыть о своих желаниях, он пил вино, но когда хмелел, то справляться с пагубным вожделением ему становилось еще труднее. В такие минуты он бежал к водохранилищу, рвал на себе волосы, проклиная свою похоть и так рано покинувшую его мать Кымбок. Он боялся, что не сможет сдержать страсть и ненароком изнасилует дочь, поэтому просыпался на рассвете, когда она еще спала, и шел на поле, а напившись, возвращался ночью, когда она засыпала. И пока никто не замечал, что душа его постепенно становилась одержимой болезнью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

 Так называемые собачьи дни (кор. понналь), которые отмечаются в самые жаркие дни лета. В это время принято есть собачатину, поскольку считается, что это мясо хорошо понижает жар, придает силу и укрепляет здоровье. – Здесь и далее примеч. переводчиков, кроме отмеченных особо.

2

 По корейскому обычаю, только что освободившегося из тюрьмы человека кормят сырым тофу. Это своего рода пожелание больше не попадать в тюрьму.

3

 Ли – корейская мера длины, равная примерно 0,4 км.

4

 Чхима – элемент традиционного корейского костюма ханбок, представляющий собой пышную длинную юбку. – Примеч. ред.

5

 Чогори – элемент традиционного корейского костюма ханбок, представляющий собой короткий жакет с длинными рукавами, который завязывается на груди лентой корым. – Примеч. ред.