Найти Аглавру. История об испытании славой, ядовитой зависти и спасительной силе настоящей любви

После того самого, удачно залетевшего ролика про переделку стульев Вера стала изучать, что же такое МайТуб. Смотрела видео других авторов, анализировала, что снимают, как снимают. Поражалась количеству просмотров и подписчиков на различных каналах.

– Представляешь?! – искренне удивляясь, кричала Вера мужу с кухни, где сидела с ноутбуком. – Она пошла с мамой за обоями, сидит с ней на остановке, ждет автобуса и просто говорит!

– И что? Ты-то зачем это смотришь? – басил ей муж из спальни.

– Да просто смотрю, интересно мне, что другие снимают. Так на этой фигне пятьдесят тысяч просмотров. Вот скажи мне, кто это смотрит и зачем? – недоумевала Вера.

Нельзя сказать, что все у нее получилось сразу. Нет. Было трудно. Особенно вначале, когда она не понимала, что снимать, кто ее зритель, как устроены алгоритмы, что такое хештеги и каким образом кто-то умудряется зарабатывать на своих видео.

Пока она размышляла и пробовала, они с Владом ремонтировали убитую съемную квартиру, которая им досталась недорого через знакомых из болельщицкой тусовки Влада. У тех умер дедушка, и они не собирались сдавать оставшуюся от него квартиру, пока не отремонтируют, а на ремонт у них денег не было. Слово за слово, договорились, что Влад с женой въедут в нее, в такую как есть, и за свой счет постепенно приведут в порядок, за это они не будут платить аренду восемь месяцев. Так и оказались совсем на другом конце города, на востоке Москвы.

Конец проспекта Мира – абсолютно не их направление, до Коломны совсем неудобно отсюда ездить, да и на работу не очень просто добираться, зато без проблемных хозяев, по сути, сами себе предоставлены.

Так и ремонтировались вместе по чуть-чуть, по мере того как зарабатывали. Оба рукастые. Влад с детства столяркой и чеканкой увлекался, Вера чего только не перепробовала, да еще и продавать плоды своего труда рано научилась. Для дополнительного заработка она и шила, и вязала, и плести макраме пробовала, совмещала техники, выставляла свои работы в разных группах в соцсетях, позже вела курсы в Тудаграме – большой соцсети с видео и текстовым контентом, теперь технически мало кому доступной. Только вот МайТуб она тогда не смотрела, а он, оказывается, развивался, да еще как.

В начале своего блогерского пути Вера снимала все подряд. Искала себя и свой формат. Пробовала, осваивала, ошибалась, тыкалась везде как слепой котенок, постоянно мониторила просмотры, радовалась, как ребенок еще одной конфете, каждому подписчику. Помнит, как прыгала по кухне, когда увидела первую сотню подписчиков. Когда появилась заветная единичка с тремя нулями, они с Владом и детьми устроили пирушку, хотя, кроме нее, никто тогда не мог оценить, что же это за тысяча. Да и она сама толком не понимала, кто эти люди.

О чем снимала? Да обо всем, что умела и делала. Уроки по макраме, идеи детских завтраков, советы по домоводству: как отмыть раковину содой и уксусом, как носить платок, как заплести косы – у нее всегда были шикарные волосы, и она умела с ними управляться. Кулинария, вязание, кройка и шитье, мелкие переделки и ремонт в квартире. Варианты использования подгузников не по назначению – это видео набрало почти сто тысяч просмотров и привело на канал еще пятьсот подписчиков, которые в комментариях просили Веру показать своих детей.

Вера тогда долго сомневалась, но потом сняла ролик, как приготовить фрикадельки из телятины и как двухлетний Денис их уплетает. Тут-то и началось…

На ее канале, который тогда еще назывался «Коробка конфетти с Верой Редрик» – название она придумала сама, хотела, чтобы оно было универсальным и подходило под любые женские темы, – появились первые негативные комментарии, задевающие ее как мать и как личность. Она была не готова. Вообще не могла предположить, что люди могут такое писать на, в общем-то, доброе и светлое видео, где мама готовит малышу, а он с аппетитом уплетает вкуснятину за обе пухлые, чуть диатезные щечки.

«Навоображалась? ЯЖМАТЬ, выперла ребенка в народ, дура!»

«Почему у вашего сына пузо?»

«Вера, помойте сыну голову и уберитесь на кухне».

«М-дя. Автор с козырей пошла – видео с ребенком, ролик про жрачку для сына. Не проканало…»

«Совсем нечего снимать, что больного ребенка перед камерой усадила?»

«Бли-ин, почему так противно на вас смотреть?..»

«Верка, а вы свой реальный размер покупать никогда не пробовали? Обычно помогает. Я 48 размер ношу. Иногда беру 50, чтобы хорошо сидело. А иногда и 46 подходит. Неужели в вашем возрасте, а мы ведь ровесницы, так и не научились одежду себе подбирать? Или вы самой себе даже врете, как подписчикам, и три-четыре размера скидываете?))»

«Отравила ребенка, пойду в опеку напишу! Таких лишать родительских прав нужно!»

«Это была быдломать, еще и под градусом!»

Вера читала – и внутри нее все переворачивалось. Чувство несправедливости захлестывало. Ее бросало в жар, и она быстро строчила ответы, бывало, что такие же хлесткие и жесткие, как то, что писали ей. Нажимала «ответить», сообщение публиковалось, она перечитывала, потом делала «изменить», переписывала, в итоге просто удаляла, не зная, как поступить, а комментатор, заметивший ее метания, писал ей в ответ что-то еще более едкое.

Она оправдывалась, объясняла, пытаясь отвечать и мыслить миролюбиво. Казалось, что эти люди только и ждали, когда она вступит с ними в диалог. Ее слова усиливали их злость в разы. Что бы она ни ответила, ее оппонент выливал на Веру еще один ушат имеющихся у него в избытке помоев. Если кто-то из зрителей пытался встать на ее защиту и урезонить оскорбляющих, тут же на него набрасывалась целая свора, ветка сообщений стремительно росла, люди, казалось, уже забывали про Веру и собачились между собой.

– Нет, ну почему они мне такое пишут? Это же не так! Откуда такая злость? – недоумевая, спрашивала Вера у мужа.

– Да я тебе говорил: не снимай детей! Нафиг это нужно? Тебе мало контента? – По мере того как жена углублялась в процессы блогерства, Влад тоже старался изучать кое-что на эту тему. Выяснил, что один из их болельщицкой тусовки тоже ведет свой блог в МайТубе. Мужчины встретились, и за кружечкой-другой пенного Мишка поделился с Владом своим опытом. Рассказал, что для лучшего продвижения и просмотров нужно снимать в одной тематике, не разбрасываться, так алгоритмы быстрее понимают, кому тебя рекомендовать. Обязательно обложки хорошие делать – не с красивыми видами и фото с улыбкой, а чтобы эмоция какая-то была, чтобы цепляло, хотелось кликнуть на это видео и перейти на канал.

– А ты только обзоры матчей делаешь? Семью не снимаешь? – расспрашивал Влад приятеля.

– Не-а, я пробовал, пытался про путешествия, готовку жены как-то снял. Но меня же смотрят одни мужики, на фига им эти рецепты! А получилось, что ее борщ набрал несколько тысяч просмотров и с него на канал подписались тетки, да еще и хай в комментариях устроили, мол, она не так борщ готовит. Прикинь!

– Да, вот как раз у жены моей тоже в комментах черт-те что твориться стало, как просмотры пошли, – ответил Влад, а сам задумался. – Так ты из-за ссоры в комментариях не стал больше рецепты публиковать? Они же набирают просмотры. Разве не это нужно?

– Просмотры нужны, но не от всех подряд. Понимаешь, если у меня основные зрители – наша болельщицкая тусня, то видео с рецептами на моем канале они смотреть не будут, алгоритм решит, что у меня неинтересный контент, и не будет рекомендовать мои свежие видосы новой аудитории. А те тетки, что пришли на рецепты, не будут смотреть про матчи.

– Ну и что? – спросил Влад.

– А то, что продвижения не будет, просмотры на канале упадут, а рекламодатели на просмотры идут.

– То есть нужно снимать что-то в одной тематике? Верно?

– Ну да, хотя бы вначале, пока хорошо не раскрутишься. А когда подписчики наберутся, будут ждать новые видео, интересоваться тобой, ну, или кто у вас там снимает, как человеком и личностью, тогда можно что-то еще добавить. Ну, ввести какую-то схожую тему или лайфстайл иногда выкладывать для разнообразия.

– Лайфстайл – это что у нас? – переспросил Влад. По мере того как Мишка рассказывал, интерес Влада рос, он даже не ожидал, что все так непросто, что есть свои правила и от этого зависит результат. Вера на момент этого разговора уже год занималась каналом, он у нее рос медленно, но верно. Хотя кто тут может оценить, что такое «медленно»? Сегодня же у него появился и собственный интерес к происходящему, особенно когда Мишка стал рассказывать про заработок.

– Лайфстайл – это стиль жизни. Ну, про то, как день прошел, куда ходил, что делал и так далее. Шняга всякая рутинная, короче, – усмехнулся Мишка. – Ну, это бабы такое любят смотреть и снимать. Твоя вот что снимает? Снимает ведь? Ты же не просто так интересуешься?

– Да, снимает. Телефоном. Сама. Монтирует тоже сама и выкладывает. Растет у нее там потихоньку. За год – почти тридцать тысяч подписчиков.

– Ниче се потихоньку! – присвистнул Мишка. – В две тысячи девятнадцатом – это крутяк, такой рост! Я вон уже три года бьюсь, и у меня к десяти тысячам приближается. Так она что снимает?

– Да я толком не знаю, все подряд вроде. Она у меня рукодельная очень. Много лет блог в другой сети ведет, вязать там учит, плести, готовить… А тут видео стала снимать, раньше были фото и тексты. Ну и потом, мы вместе ремонт делаем потихоньку, так она тоже снимает.

– А, ну ясно, – успокоенно протянул Мишка. – Ремонты вообще хорошо смотрят, ты ей скажи, что если будет только ремонт, то еще круче залетит канал.

– Да? Интересная мысль! Обсужу с ней. Теперь ее достали комментариями, расстраивается очень. – Влад наконец-то озвучил проблему, которая его мучила и ради которой он и встретился с Мишей. На Вере не только не было лица – она была раздражена, обкусывала ногти, накручивала на палец длинный каштановый локон, словно пыталась вырвать его из копны густых волос. Теперь каждый раз, когда выходило видео, она только и делала, что сидела в комментариях, а группа комментаторов, которых Вера уже узнавала по никам, словно перелетала за ней от выпуска к выпуску, разбирая посекундно ее видео, отыскивая нестыковки, уличая в непрофессионализме, оскорбляя, унижая.

– А-а-а, – протянул Миша, – это же хейтеры. Радоваться нужно!

– Да ладно! – возмутился Влад. – Чему уж тут радоваться?

– Это хейтеры, от английского «хейт» – ненависть. Бывают одиночки. Ну, знаешь, просто тетка какая-то не реализовалась в жизни и тут в жене твоей себя узнала – ту, какой мечтала стать, да не сложилось. А бывают профи. Им даже платят. Да! Есть и такие, – увидев удивленно поднятые брови Влада, добавил Миша.

– Платят? Зачем? Кому это нужно?

– Считается, что комментарии рейтинг видео поднимают, а на плохие комменты слетаются как вороны все, кто ищет, куда свой негатив вылить. Вот комменты и растут как снежный ком, продвигая видео. Или конкуренты, бывает, проплачивают хейт, чтобы репутацию испортить. Но у вас вряд ли платные. Вообще, хейтеры – это признак того, что блогер интересен и популярен, на него обращают внимание. Ну, знаешь, как в океане лайнер рассекает по волнам, а за ним стая всякой нечисти объедки подбирает, или еще говорят: собаки лают – караван идет. Так и эти, как стая желтых летучих обезьян, находят себе жертву и присасываются.

– Мрак какой-то. Так делать-то что? Удалять?

– Забейте! Пусть варятся в своем соку. Скажи жене, пусть не читает.

– Говорил. Не может не читать, она там со всеми общается в комментариях, отвечает, спасибо там всякое или по существу ролика объясняет, считает, что это важно ей, а тут такое! Так расстраивается, что уж и снимать не хочет. – Тут Влад вспомнил их с Верой последний разговор, где она рыдала и говорила, что ну его, это блогерство, что она больше не может и не хочет ничего… А столько уже сил вложено, да и заработок наконец-то понемногу пошел. Ему было так ее жалко, но, не разбираясь в происходящем, трудно давать дельные советы. Теперь же, после разговора с Мишей, начало что-то проясняться.

– Ну, тогда пусть банит и удаляет комменты. Если в блоге много хейта, там нормальные люди комментарии писать не будут и вообще в комменты не будут заходить. Так что нужно просто принять и чистить. Со временем они от вас отвяжутся.

– Со временем – это сколько? Сколько времени должно пройти?

– Ну, месяцев шесть-семь.

– А потом?

– Потом найдут себе новую жертву.

Глава 2

Чашка какао с маслом

Таня страдала.

Видимо, давали о себе знать гормональные изменения. О них она неожиданно узнала от гинеколога, к которой ходила всю сознательную жизнь и с которой, казалось, старела вместе – как-то никогда не задумывалась, сколько же ей лет? Кожа стала тонкой, словно листок папиросной бумаги, в которую ее отец заворачивал терпкий табак… Таня помнила, как маленькой выпрашивала у него тонкий прозрачный кусочек бумаги, наклеивала его себе на губы и красила сверху красным фломастером, зрительно увеличивая и без того пухлый рот, а потом с визгом бегала по всему дому от матери с ремнем:

– Ишь, негодница, опять свисток накрасила! Ну что в мозгах у девчонки?!

Все тело ломило, временами резко бросало в жар, будто включался тумблер температуры под сорок, тело покрывалось испариной, в висках стучало… И все чаще такое происходило с ней именно по ночам. Появилась гулкая раздражительность.

Ее буквально все бесило. Бесило – от слова «бесы». Только Таня про бесов-то не думала – она тихо ненавидела свое старение, старалась лишний раз не смотреться в зеркало, откуда на нее взирала совершенно чужая женщина с опустившимся старым лицом, потухшим взглядом и безнадегой в глазах.

Ситуацию не спасала и новая помада, подаренная дочерью, не так давно отселившейся от родителей на вольные хлеба и ставшей от этого такой счастливой, что Таня не могла побороть в себе раздражение от ее искрящейся бесшабашной молодости, понимая при этом, что для матери это невозможное чувство, отчего ей было еще хуже. Бесит!

Не помогало и новое косметическое средство, так разрекламированное на всех федеральных и не очень каналах, – ну не работало оно! Бесит!

Как будто издеваясь над ней, муж купил себе абонемент в фитнес-зал и стал туда регулярно наведываться после работы. И – как Иван из сказки про Конька-горбунка после трех ванн – помолодел. Расхаживал по квартире в полосатых семейных трусах, болтающихся вокруг тонких подагрических ног, периодически как бы невзначай поигрывая намеками на бицепсы перед ошарашенной Таней, демонстрируя свою вернувшуюся мужественность. Бесит!

Когда же это началось? Примерно года два-три назад. Сейчас она уже настолько плотно и долго живет в этом мороке, накрывающем ее время от времени горячечным одеялом в самый неподходящий момент жизни (хотя разве бывают для подобного подходящие моменты?), что уже точно и не помнит, когда же она была еще нормальным человеком.

– Татьяна Михайловна, это климакс у вас, что ж тут нового? Все через это проходят, вот и ваше время пришло, – с торжеством и издевкой в голосе (или ей показалось?) произнесла гинеколог на очередном осмотре в ответ на Танины жалобы о невозможности и нежелании так жить.

– И что же теперь делать? Это навсегда? – робко спросила Таня, не глядя врачу в глаза, боясь найти в них подтверждение своих слов.

– Ну что вы, милочка! Лет десять – и все пройдет, во всяком случае, именно от этого еще никто не умирал, – заверила ее врач, закрывая Танину карту, будто ставя жирную точку в истории ее жизни, а не в истории болезни – климакс, как и беременность, не болезнь.

Таня всегда жила ровно. Обходилась без взлетов и падений. У нее было счастливое советское детство, хотя для большего погружения в советскую действительность можно было бы родиться еще лет на шесть раньше, все-таки ее ровесникам семьдесят шестого года рождения уже не досталось всей прелести комсомола, бесплатного высшего образования и последующего распределения. Не успели. Наступила новая эра, где она сразу ощутила себя непричастной, за что корила родителей – поздно родили, правительство – всего лишили, мироздание – не туда определило.

Но все это было внутри Тани. Внешне же она была довольно миловидной и даже симпатичной – а в молодости несимпатичных не бывает. К тому же потомственной москвичкой. Из тех, что интеллигентки в пяти поколениях, едят вилкой и ножом даже в походе, промокают уголки рта белоснежной крахмальной салфеткой, прочли еще в школе всех классиков, скрываясь от родителей с фонариком под тяжелым верблюжьим одеялом, белый хлеб, порезанный квадратиками с непременно обрезанной корочкой, нежно намазывают тонким слоем сливочного масла и сдабривают зеленым порошком терпкого крупчатого сыра, а поутру, выходя на работу, всегда выносят кулечек подсушенных кубиков старого белого батона для жадных до хлеба московских голубей.

Таня была культурной и научилась с детства держать при себе тот тайфун страстей и желаний, который в ней существовал вопреки ее собственным ожиданиям и был совершенно неуместен в ее жизни.

Когда ей хотелось петь, нужно было спать, когда она хотела мороженого, ее кормили ненавистным супом. Как-то в детском саду на полдник дали какао и бутерброд с маслом и сыром. Таня думала, что она не любит какао, а от сочетания сыра, масла и хлеба ее тошнило. Воспитательница положила кубик желтого масла в какао и не разрешила Тане выходить из-за стола, пока она это варево не выпьет. Таня долго наблюдала, как масло вначале таяло, расходилось тонкими радужными кругами по коричневатой жиже, заполняя всю поверхность чашки, а потом – как оно застывало, закрыв жирной пленкой пятно ненавистного какао.

– Ты видела, какая своевольная растет? Вечер уж, а она так и сидит, не шелохнувшись, над чашкой и смотрит в одну точку, будто ведьмина дочка. Тьфу, тьфу, тьфу! – переплюнула три раза через плечо воспитательница.

С тех пор Таня не пьет какао и не ест хлеб с маслом и сыром, а также знает, что, когда тебе что-то не нравится, нужно просто молча стоять на своем.

Она хотела заниматься танцами, но ее мама в детстве мечтала стать скрипачкой. У мамы не вышло, поэтому с шести лет Таня смазывала канифолью смычок своей малюсенькой скрипки, купленной родителями в рассрочку, и пилила мамину мечту. Мама сводила Танечку в консерваторию, на концерт скрипичной музыки. Зачарованная увиденным, она так методично пилила, безрезультатно пытаясь приблизиться к идеалу, что через три года родители сдались. Отец устроил матери скандал, все его нутро переворачивалось от унылого завывания замученного Таней инструмента. Больше Танечка не пилила, но и на танцы ей ходить не разрешили.

В институт геодезии и картографии она поступать не мечтала. Просто пройти на бюджет тогда уже не было возможности, а на платный не было денег. Вот и пошла туда, куда взяли. Там был недобор. Неожиданно для самой себя Тане в институте понравилось. Там же она встретила мужа, потом устроилась на работу в территориальное управление и, несмотря на развал всего и вся, почти всю жизнь там ответственно отработала, стараясь быть не хуже, а главное, не лучше других. В рыночные времена стала неожиданно востребованной и очень даже уважаемой.

Жизнь продолжала течь ровно, взлеты таковыми не воспринимались, падения засчитывались как данность. Утром – дочку в школу, с мужем до метро, потом в разные стороны, днем – работа, вечером – магазин и ужин без свечей, но зато на тканой скатерти, как положено. По выходным – на дачу.

Дача – пожалуй, единственное светлое воспоминание из Таниного детства, перешедшее во взрослую жизнь. Там она была близка к счастью.

Всю свою жизнь она пробовала разрешить себе делать не то, что нужно или должно, а то, что она хочет.

«Шить? Да, пожалуй, можно научиться шить. Вот у коллеги по работе, у Нади, очень хорошо получается. В какой она юбке пришла! А та кофточка в горох! Что ж тут сложного? Подумаешь! Купил „Бурда Моден“ или „Лизу“, отрез ткани, машинку у мамы можно забрать – и вперед! Еще и дочке шить буду, а может, и подрабатывать… Надя же шьет за деньги на заказ, да бывает, что и прямо на работе что-то мастерит сидит!» – рассуждала Таня, стоя в магазине «Ткани» на «Добрынинской».

После долгих мучений, десятков метров перепорченной ткани, двух несклепистых блузок и юбки, которая так и не сошлась на талии, Таня поняла: ее коллега Надя, видимо, врет, что самостоятельно шьет эти симпатичные, с идеальными швами и ровными строчками вещички.

– Да врет она все, я знаю! У нее знакомая швея есть, так она ей относит, а нам тут пыль в глаза пускает, да еще и перепродает людям. Спекулянтка! Непорядочно это! – возмущенно обсуждала Таня Надино творчество в перерыве за чашкой коллективного чая, театрально закатывая глаза и подсчитывая зря потраченные деньги на все эти никчемные лоскуты.

Работа была рутинной, тягучей, абсолютно однообразной и стабильно малооплачиваемой. Она целыми днями перекладывала бумаги, ставила свои резолюции и пила чай, что само по себе Таню вполне устраивало – зато спокойно и без сюрпризов. Лишь внутренний тайфун, загашенный еще в детстве, бурлил иногда изнутри, выдавая все новые и новые желания.

Чего она только не перепробовала!

Как-то увлеклась живописью. Знакомая подарила Тане абонемент на курсы рисования. Она сама их уже окончила, лихо писала несложные, но весьма теплые и колоритные натюрморты с цветами, да еще и умудрялась продавать их желающим, зарегистрировав аккаунт в соцсети.

Пройдя пару уроков, Таня решила, что достаточно освоила технику, и кинулась творить на досуге. Ей нравилось. Можно было сидеть вечерами с кистью, а не наблюдать за активно работающим над усовершенствованием фигуры мужем и находящейся в стремительно текущем пубертате дочерью с ее вечными капризами.

Когда картин накопилось уже неприличное для хранения в доме количество, а все знакомые и коллеги были одарены, и не один раз, вне зависимости от их желания иметь или не иметь Танин пейзаж, она начала изучать, как можно продавать плоды своего труда.

С «Маркетом Мастеров» как-то сразу не задалось. В этой соцсети для продажи товаров ручной работы можно было открыть свой виртуальный магазинчик, там размещать фото картины, делать описание, ставить цену и… И все! Во-первых, бесплатно давали разместить только три картины. Дальше нужно было ежемесячно платить.