Она любила черные розы

– Снаряжаем подвозы. Всех лошадей, что есть. Раненных везём в Орёл, ещё успеем на эвакуационный поезд. Остальных детей разбираем по избам.

Голос его дрогнул, он вздохнул, откашлялся, пытаясь изо всех сил скрыть собственную растерянность и страх. «Все рассчитывают на меня. Нет места слабости» – думал он.

– Да куда их, Иваныч? Их тут почитай 200 человек, а у нас деревенька всего ничего. Куда ж мы их разберем-то?

Усилием воли он подавил ещё один ком в горле и дрожащим голосом произнес:

– Значит так! Вот сколько у вас в доме детей, берете себе ещё столько же. Раз могли прокормить пятерых, значит сможете и ещё пять. И так распределим всех детей!

Конечно люди роптали, но дело было уже к ночи, все были вымотаны, а ещё нужно было срочно вести раненых. Ещё полночи снаряжали подводы, телеги, всё что нашли в деревне. Первыми отправили самых тяжёлых, с ними поехал фельдшер Семёныч и его внучка Аринка.

Потом и все остальные. Оставшиеся бабы разбирали детей по хатам. Так в дом моей бабушки, где у свекрови было восемь своих детей и внучка Галочка, привели ещё восемь детей из поезда. Свекровь охали: «Да куда же мы их всех положим-то? Чем кормить будем?» Решили набить матрасы соломой и уложить всех на полу. Катя наварила большой чугунок картошки, принесла из погреба квашенных огурцов, ну вот и ужин.

Уже ночью, в городе, детей никак не хотели забирать в итак переполненные ранеными поезда:

– Ну куда я их возьму? – говорил врач в испачканной кровью халате. У нас нет ни мест, не хватает врачей, медсестёр, это маленькие дети, смотреть за ними кто будет? Воспитателей у нас нет!

И пока Семёныч пошёл ругаться с начальником станции, внучка его Аринка вдруг говорит:

– А давайте я поеду с ними, только до следующей станции, там, может, помощь какую вам выделят, а я за ними посмотрю. Я и перевязать смогу в случае чего. Я студентка, учусь в городе на ветеринара.

Врач посмотрел на неё, вытер запотевшие очки, он заметил уже как ловко управляется она с детьми, успокаивает, поправляет повязки. «Такая шустрая пригодится».

– Ладно, под твою ответственность, садись.

Прицепили ещё два вагона, детей по двое, по трое на место. И с ними Аринка. Пока заносили детей, она только мельком увидела деда и на бегу сказала ему:

– Я с ними только до следующей станции, деда, а то без сопровождающего их главный врач брать отказывается. А потом вернусь сразу же назад. Он даже ответить ей ничего не успел. Поезд тронулся, и она помахала ему уже из окошка теплушки.

Семёныч стоял растерянный:

– Что я теперь бабке скажу? Вот оглашенная, куда сорвалась?

В груди сдавила щемящая боль. Они виделись последний раз в жизни.

Ночью в дом Семёныча постучали, соседка баба Варя привела в его дом двух раненых наших бойцов:

– Ты ж единственный доктор у нас, помоги, чем сможешь.

Это были совсем молодые ребята: «Чуть старше моей внучки Аринки» – подумал Семёныч – «совсем ещё дети».

Он молча пустил их домой, промыл, перевязал им раны, обколол их новокаином. Его жена достала из печки чугунок с картошкой и огурцы соленые из кадки. Дома уже некуда было их положить, там были дети, бойцов разместили в сарае на сеновале.

Через день в деревню вошли немцы.

Утром к нему в дом постучали вновь. Это были немцы. В касках с автоматами они зашли в его двор, с ними немецкий офицер с красивой тростью в руках. Набалдашник кость слоновая – сразу оценил Семёныч. И сосед Макар, пожилой, грузный мужчина с маленькими бегающими глазками.

– Вот в его доме красноармейцы прячутся. – Тыкал в него пальцем Макар из за спины офицера.

– Это есть правда? – Спросил офицер с сильным акцентом.

Отпираться было бессмысленно, их бы нашли сразу, поэтому Семёныч просто и спокойно сказал.

– Да, это просто раненные, они беспомощны сейчас.

– Почему они пришли к тебе? Ты есть коммунист?

– Нет, я местный врач. Они пришли за медицинской помощью.

– Ты есть ветеринар. Должен лечить коров, а не солдат.

Сказал офицер и грубо ткнул ему в грудь своей тростью.

– В сарае он их прячет! Дом-то полный детей! – Не говорил, а прямо визжал Макар.

А Семёныч думал: «Вот откуда такие люди берутся? Жил с нами в одном селе, работал в одном колхозе, а в душе хранил в себе это змеиное – ненависть и трусость – и только момента ждал».

Немецкие солдаты быстро вошли в сарае и молча, без всяких слов расстреляли спящих раненных.

– А наших солдат лечить будешь? – спросил Семёныча офицер.

– Нет, просто сказал он. – Я же ветеринар.

Офицер с размаху ударил его тростью по голове.

– Повесить, вместе с тем коммунистом, – сказал немец, развернулся и ушел спокойно, как будто это было что-то совершенно обыденное.

Выбежала жена Семёныча, в наспех накинутом на ночную рубашку большом платке:

– Вы что? Куда вы его? Да что он сделал? – и кинулась к немцам.

Короткая автоматная очередь – и вот его Валюха упала прямо на этот платок, кровь выступила на её рубахе, волосы, лишь чуть тронутые сединой, разметались по земле.

– Вот и всё, Валюха, прощай, скоро встретимся, родная. Слезы сами побежали по морщинам. А солдаты уже схватили его за руки и потащили на площадь.

У колхозной конторы уже собралась вся деревня, немцы согнали. На крыльце стоял связанный председатель, лицо и рубаха его были в крови.

Несколько немецких офицеров стояли также на крыльце. Вокруг солдаты с автоматами. Один из офицеров крикнул:

– Ахтунг! Внимание! Тишина!

Один из солдат выстрелил в воздух из автомата. Перепуганные жители притихли.

Офицер стал говорить, что теперь он местная власть, и все должны ему подчиняться. Начиная с сегодняшнего дня все мужчины с 14 до 60 лет должны явиться в комендатуру с документами, все будут распределены на работы, за уклонение от работы без уважительной причины – смертная казнь. Все, кто попытается оказать сопротивление новой власти, будут казнены, как вот эти двое. На старой развесистой берёзе возле конторы уже болтались две веревки.

Михаил Иванович посмотрел на фельдшера, его натруженные, жилистые, загорелые руки, склоненную седую голову, и ему вдруг захотелось сказать:

– Ты прости меня, если что не так было.

– Бог простит, – ответил Семёныч.

– Так ведь бога нет, – сказал коммунист Иван Михайлович.

– А вот сейчас мы оба и узнаем, – ответил фельдшер, горько усмехнувшись.

А Семёныч думал: «Хорошо, что Аринка уехала, вовремя». А до этого обижался на нее за это, ругал: «Ну куда она, дуреха, помчалась, ей всего 17 лет!»