Эскапада. Путешествие в страну Реального

VI

Неизменный бог путешественника – толстенький круглоголовый старичок с прозрачным, дымчато-золотистым тельцем, поблескивающим в лучах послегрозового солнца. Его ножки стянуты незаметным длинным одеянием, отчего шагать он не может, и приходится тому, кто шагает по дороге, нести его на себе… Однако он способен, движимый внутренней силой, сам устремиться в свет. Его мантия скрывает очертания фигуры и конечности… если они вообще имеются. Ибо божеству совершенно не обязательно принимать человеческий облик. А уж если и воплощаться в каком-нибудь теле, то следовало бы сотворить себе не по паре рук и ног, а сразу по десять-двенадцать, торчащих во все стороны из плеч и чресел, – и катись себе колесом по дороге! Но по линиям складок на одежде можно угадать ручки со сцепленными пальчиками, сложенные на груди, – там, где должно быть сердце. Вот только вместо сердца у него пустота. Чувства ему неведомы. С давних пор считалось, что сердце – орган, отвечающий за любовь. Различали «слова, рожденные сердцем» и «слова, рожденные рассудком». Настало время пересмотреть божественную анатомию. Кажется, еще никому не приходило в голову боготворить мозг; он ведь заточён в черепной коробке, он узник, замурованный в темнице. Но тогда чему или кому мы обязаны способностью воспринимать Другого, ощущать нечто абсолютно иное?! Уж точно не в кишках и не в желудке зарождается это чувство! Это свечение в мускулах, это зеленовато-золотистый отсвет, промелькнувший в суровом взгляде… мой маленький божок есть свет и насмешливое величие… На его круглом, морщинистом, рябом личике навечно застыла хитроватая ухмылка. Он совсем не внушает положенного благоговения.

Не знаю, кого именно хотел изваять мастер: китайского проповедника буддизма или даосского мудреца. Одно можно сказать наверняка: ни иудейские притчи, ни заповеди Христа ему были неведомы. Да это и неважно. У образа божества нет четких канонов, и потому я волен наделить моего божка самыми необычайными свойствами. В недрах его черепной коробки, в чертогах разума, имеется некая область, сияющая ярким, переливчатым светом, приглашающая поселить в ней всё, даже мимолетные, мысли… Вот таким будет мой карманный божок путешественника. Незаменимый атрибут странника, коим я становлюсь. Свободный от догм, он не станет тяжелой ношей для моих мулов. Отныне я буду приписывать ему все божественные решения: подобно молнии над Синайской горой, они будут переноситься из моей головы в его и последовательно опровергаться всё новыми и новыми «заветами». А поскольку мой божок соткан из драгоценной материи, я уверен, что всё это примет благородные оттенки подернутого патиной золота, фактуру дымчатого хрусталя, испещренного внутренними пустотами, нежно-золотистого кристалла, полного страстей, скрывающихся под ледяным блеском.

VII

И вот я, наконец, у подножия замысла, у подножия горы, на которую мне предстоит взойти. Я предвижу дуновение возносящих к небесам словесных потоков, и ветер с вершин, и созерцание долины, и покорение высоты, и взмах крыла… Но устоит ли это восторженное чувство, когда начнется настоящее восхождение? Я у подножия самой что ни на есть реальной горы. Так кто же кого потащит наверх и кто выдохнется быстрее – поэт или альпинист?

Я прекрасно понимаю, что и того, и другого уже обошли, опередили, превзошли. Этой горой уже не раз воспользовались. Девственная вершина лишилась непорочности. Хорошенькое начало для поэта – едва вырвавшись на простор, он тут же пошел на попятную. Но альпинисту на всё это наплевать, он уже бодро шагает по тропе. Она поначалу не взбирается в гору, а, наоборот, спускается вниз, в долину. Приходится смириться, идти проторенной дорогой (ведь другой-то нет), пусть даже ведет она в обратную сторону от цели; но вот тропа устремляется вверх, набирает разбег. Как же радостно подниматься, всё сильнее ощущая вес собственного тела, каждый шаг как толчок, как преодоление… Я даже немного ускоряю темп, стараясь заступать как можно выше.

Почему бы не оказаться на вершине одним прыжком? Оттолкнуться со всей силы и взмыть ввысь, разом преодолев это трудное, протяженное препятствие. Идея так увлекает меня, что я сбиваюсь с пути. Я застреваю в колючих зарослях, и до меня доносится отдаленный перезвон колокольчиков моих мулов. Они бредут по тропе шагах в ста от меня, выполняя свою каждодневную работу: двенадцать часов в пути с двумя сотнями фунтов поклажи на спине. А я несу лишь вес собственного тела. Мой опрометчивый прыжок был лишен всякого изящества. Теперь придется последовать за ними. Но куда они идут? Ведь вершина, на которую мы должны подняться, расположена строго на юге… а они вдруг сворачивают в сторону от этого благородного[4] направления. Я решительно останавливаю колонну.

– Куда мы идем?

Погонщик показывает на юг, туда, где небосвод венчает полуденное солнце.

– Тогда почему мы движемся не в ту сторону?

Он удаляется, не сказав ни слова, даже не улыбнувшись. Он собирается пойти окольным путем… Позволить ему идти дальше? Объяснить, что он рушит мою честную игру? Уводит в сторону от замысла, ради которого я ступил на эту дорогу?

Мне предлагается отступить?! Но не будем больше искать ответы у слов и раздувать их значения, не то они в конце концов лопнут от смеха… Этот человек с достоинством идет своим извилистым путем… Но мое воображение рисовало совершенно иной образ горы, покоряющейся высшей воле: я мыслил перекинуть воздушный мост из искрящегося льда и воспарить к вершине, набирая воздух полной грудью, так чтобы каждый вдох подхватывал меня и возносил всё выше… А теперь я еще дальше от цели…

Кажется, я смешал два понятия: «Вознесение» и «Успение». Какая нехитрая игра слов! Оба этих слова начинаются с заглавной буквы и даже созвучны. Первое – это миг восхождения во славе бестелесного божества, одним махом взлетающего на небеса, в тот момент, когда ошарашенные солдаты в римских шлемах осматривают его опустевшую погребальную пещеру. Успение же описывает совсем другой процесс!

И тем не менее я должен засвидетельствовать: слова эти обладают чудодейственным свойством, облегчающим путь наверх. Пока я над ними размышлял, они продемонстрировали свою, известную с незапамятных времен, подъемную силу… И вот я уже намного выше, чем был в начале восхождения.

Чтобы в этом убедиться, сверяюсь с барометром-высотомером. Это устройство, похожее на здоровенные карманные часы, становится свидетелем моих «вознесений». Прибор показывает высоту 2700. А начинал я с отметки 520. Мне известно, что необходимо достичь 3030. Неумолимая точность этих цифр озадачивает. Но совершенно невозможно перестать за ними следить. Теперь я смотрю не на дорогу и не на простирающуюся внизу долину (возможно, великолепную, какую мне никогда больше не суждено увидеть), а на шкалу, и почти на каждом шагу проверяю показатели. Осталось всего 200… 150… 130… бездушные и точные цифры. Мое сердце, грудная клетка, голова, покачивающаяся в такт движению, принимают правила игры и подчиняются ритму подъема. Я почти не ощущаю биение пульса в висках. Дышу медленнее, мысли утихают. Колени и бедра, внезапно получившие огромную значимость, превращаются в плавно скользящие шкивы, соединенные друг с другом живой ременной передачей. Глаза отвлекаются от созерцания, их интересует лишь продвижение стрелки по кругу, подобно тому как в ожидании поезда мы не в силах отвести взгляд от циферблата вокзальных часов… Чтобы освободиться от этого наваждения, я запрокидываю голову вверх (бессмысленное и к тому же болезненное движение) и пытаюсь угадать, куда же я иду, но передо мной лишь заросшая зеленым кустарником котловина, со всех сторон окруженная высокими горами, за которыми наверняка прячутся другие горы – пониже… и не видно ни тропы, ни той вершины, откуда, наконец, я брошу взгляд через перевал…

VIII

Взгляд через перевал – это всего лишь краткий миг, но столь наполненный, столь плотный, что в нем невозможно отделить ликование слов, его описывающих, от ликования мускулов, счастливых тем, что цель покорена; отделить видимое глазу от воздуха, который набирают легкие. Миг этот краток, но абсолютно целостен. Если бы потребовалось отыскать смысл существования горы, то следовало бы учесть важнейшее ее свойство: все зигзаги восхождения, все казавшиеся бесполезными усилия, вызывавшие злость и досаду, остались далеко позади, по другую сторону перевала. В этот миг нет ничего, кроме самого́ этого мига.

Даже в нескольких шагах от цели еще сохраняется жгучее ощущение подчиненности, подавленности. Тропа, которой больше нет нужды увиливать и лукавить, идет напрямик к вершине и упирается в нее. Но не следует запрокидывать голову вверх, стараясь взглядом опередить обретенный наконец-то ритмичный шаг: лучше смотреть себе под ноги, чем в небо. Вот самые простые советы путнику. Случайное попадание в цель обескураживает посильнее, чем промах, – всем известно, какое это вызывает недоумение. Вершину, как и любую цель, следует воспринимать осознанно, постигая ее масштаб постепенно; необходимо соответствовать ей на всём протяжении пути: не быть чересчур расслабленным, отвергая всякое усилие, но и не доводить себя до крайнего изнеможения; следует найти то желанное состояние, при котором удается не просто справиться с усталостью, но преодолеть ее, ощутить трепетный, пьянящий момент, когда тело полностью наслаждается собой: большие пальцы ног оттопырены, как у античных статуй в подвязанных на лодыжках сандалиях, голова и плечи нагружают спину ровно настолько, насколько необходимо, в висках радостно бьется пульс, мозг ликует от осознания себя, он счастлив жить и с жадностью переваривает собственные мысли… Итак, не рваться вперед и не притормаживать, а оттолкнуться в последний раз и спокойно утвердиться на завоеванной высоте и… смотреть. Смотреть вперед, свободно дыша, ощущая, как гудит внутри мощный орга́н, как струится симфония крови, как в изваянии из чувственной плоти движутся жизненные соки. Так зрительное обладание далекими неизведанными землями питается наполненной содержанием радостью: это открывшаяся взгляду обетованная земля, но завоеванная собственной волей, и потому никакой бог не властен ни утаить ее, ни уничтожить, – это миг, принадлежащий только человеку.

Волшебный миг: преграда пробита, сила тяготения посрамлена. Гора побеждена, крепость пала. В одно мгновение исчезли все видимые границы, осталась лишь призрачная линия горизонта. Два склона чинно расступились, чтобы в обнажившемся треугольнике простора открылся взору дальний план – потусторонний мир.

Этот мир совершенно иной. До сих пор приходилось продираться через плотные сырые заросли, где повсюду журчали родники, вызывавшие чувство, противоположное жажде, – что-то вроде пытки водой, когда заставляют пить больше, чем хочется. Взгляд постоянно упирался в отвесный склон, этот склон намертво прилепился к глазам. А теперь, за перевалом, раскинулась широкая долина с покатыми, голыми, розоватыми боками, иссушенными совсем другим ветровым и солнечным режимом. И снова захватывает дух от неутоленных желаний, снова возникают надежды припасть к иссякнувшему было источнику. Характер усилий тоже меняется. До сих пор нужно было выталкивать тело наверх, с каждым шагом всё выше, а теперь оно словно струится, тянет вперед, увлекает за собой. Нагрузка на мышцы меняется диаметрально, как поворот песочных часов. Колени, что раньше тащили вверх, отныне принимают на себя вес всего тела. Натруженные икры превращаются в амортизаторы. Руки балансируют, удерживая равновесие на пересеченной местности, а взгляд, способный прыгнуть на десять лье вперед, свободно парит, обозревая пространство. Не это ли физическое воплощение радости? Неужто спуск дает ее больше, чем восхождение к вершине, или его главная ценность в том, чтобы продлить тот краткий миг: взгляд через перевал?

Но нет. Спуск – это завуалированное падение, прерывистое, лишенное даже прелести головокружения. Спуск с горы – подражание козьему прыжку, неровное соскальзывание, которое то и дело натыкается на камни или цепляется за колючки. «Спускаться» созвучно «опускаться». Ничего похожего на те картины, что рождались в моем воображении. Вскоре новые движения, повторяющиеся и однообразные, становятся невыносимы. Колени ноют, лодыжки вечно подворачиваются, и, чтобы не оступиться, приходится концентрировать свое внимание на каждом шаге. Любой, даже крохотный, ровный участок тропы уже воспринимается как отдых и наслаждение, а когда тропа идет вверх, то она заставляет пожалеть обо всех достоинствах восхождения. Если бы дорога не была дорогой, то есть не вела бы неумолимо к некоей конечной цели, к воображаемой точке за пределами гор и ущелий, я бы охотно развернулся назад к вершине, с которой теперь спускаюсь, и взобрался бы на нее с другой стороны, вновь одолел бы перевал. Восхождение по противоположному склону уравновесило бы величие первого подъема, проявило бы неповторимую гармонию, полноту и непостижимость того сотканного из противоречий мгновения – первого взгляда через перевал.

IX

Река спорит с горой о том, кто больше вдохновил поэтов… Река превосходит гору по своему характеру и символической силе. Смысл ее существования прост: рожденная у истока, она долго-долго петляет и в конце концов неизбежно впадает в море. Так думали все поэты и некоторые прозаики-моралисты: «Добродетели теряются в своекорыстии, как реки в море…»[5] За восемнадцать веков до появления этого афоризма, ныне порядком устаревшего, один китайский летописец вложил в уста иноземного посла такие слова: «Воды реки в конце своего пути смиренно преклоняются перед водами океана. Так и я пришел поклониться Вашему, безбрежному, как море, величию». Позднее более точные свидетельства путешественников и замеры влажности климата показали, что реки не всегда устремляются к морю. Такова, например, несчастная река Тарим, заточенная внутри замкнутого водного бассейна. Питаемая высокогорными источниками, она щедро разливается по степям Центральной Азии, а в конце пути бесславно исчезает в песках.

Всё вышеупомянутое заставляет нас признать: река более поэтична по своей природе, чем море. Поэту не стать в одночасье моряком, ведь у поэта и моряка разные привычки, разные лексиконы, разные манеры складывать фразы и действовать. Художник, одним взглядом мастерски схватывающий движения человека, зачастую совершенно не способен передать вздымающуюся гладь моря и тщетно силится разгадать очертания плывущего корабля. Но Река, с ее текучей, упорядоченной, емкой сущностью, вмещает в себя и Основание, и Стремление – образы, понятные всем влюбленным в движение жизни. На реке простительно невежество, которое в море может оказаться губительным. Тут нет штормов, нет постоянно дующих ветров и разнородных течений; у реки есть только «направление», независимое от сторон света; ее потоки больше похожи на струи воздуха, чем на пульсацию океанских вод.

Река нравственнее моря, которое «не имеет формы, но принимает любую из форм»[6]. Если проследить движение реки от истока, то можно даже приписать ей «волю к власти» над горами. Когда идешь по течению и знаешь заранее месторасположение устья, то река сама приведет к цели – к той же цели, к которой и она неспешно движется.

Река – одно из тех мест, где Реальное и Воображаемое не противостоят, а соотносятся друг с другом. Я уже говорил, обливаясь по́том над этими словами, что слишком тяжкое восхождение не приносит облегчения, не позволяет взмыть в небеса. Но кормчий на Янцзы будет всегда соотноситься с Поэтом в двух положениях: во время спуска по течению – восхитительного, краткого и хрупкого периода праздности, который, правда, могут нарушить подстерегающие опасности, – и во время «бурлацкого» подъема, когда джонку с трудом тащат триста тощих полуголых кули, а для находящегося на судне это спорт, приключение, приносящее не меньшее отдохновение, чем спуск по течению, только тут образ и ощущения совершенно иного рода. Независимо от того, приходится нам прилагать усилия или нет, суть реки остается неизменной: ее уступчивые воды с женской покорностью отдаются чему-то более мощному, чем она сама; тело ее содрогается, подчиняясь толчкам судна. Когда идешь против течения, мужская сила вновь с грубой одержимостью овладевает нежной, струящейся, ускользающей стихией воды; на ее груди беспрестанно бурлят тысячи маленьких сражений, из которых судно неизменно выходит победителем.

Самый восхитительный из воспевавших море поэтов, Артюр Рембо, чей «Пьяный корабль» храбро противостоял морской стихии, лишь вскользь упомянул Реку. Никогда не знавшийся с речниками, что водили суда по Роне, и не носивший ни матросской блузы, ни берета, он удостоил реки одним-единственным, но весьма точным эпитетом: «бесстрастные».

«Когда бесстрастных рек несли меня теченья…»[7]

И в самом деле, было бы неблагоразумно приписывать Реке сильные человеческие чувства и ненужные страдания: Река не «бьется» о берег, она его ласкает, весело журча; Река не «устремляется» к морю, о котором ничего не ведает, она лишь наслаждается своим бесконечным бегом. Чистая и сладкая на вкус, она, наверное, была бы глубоко несчастна, узнав, что ей суждено раствориться в бескрайней пучине горько-соленого моря. И не сто́ит наделять Реку чувством гордости за ее происхождение, ведь внезапное пересыхание даже одного питающего ее ручья может всё изменить.

Река обладает невероятной поэтической силой: она многоречива, когда говорит о себе, и величественно-равнодушна ко всему, что не есть она сама. Река не признает существование других рек рядом с собой, она их отрицает, вбирая в себя все воды, какие только попадаются на пути; она воображает себя единственной в этой окруженной горами вселенной. Из всех великих природных стихий лишь ей одной незнакомы внутренние противоречия, ведь в море волны непрерывно спорят друг с другом, а Ветер соткан из множества разнонаправленных вихрей и ветерков.

Гора никогда не возвышается в одиночестве посреди обширной, уходящей за горизонт равнины. Она непременно должна оспаривать высоту у теснящихся по соседству вершин, которые, постепенно снижаясь, растворяются в плоскогорье. Река же никогда не сталкивается лицом к лицу с себе подобными, а если реки встречаются, то одна из них непременно поглощает другую, чтобы стать «единственной Рекой». Соединение разных водных бассейнов возможно только через шлюзы – через презревшие силу тяготения искусственные сооружения. А значит, то благородное и поэтичное чувство гордости, которым литераторы наделяют реки, справедливо даже в строго географическом смысле.

На картах такое свойство рек – всего лишь цветных линий на бумаге – едва различимо, но на местности его прочувствуешь физически, шаг за шагом, через усилия мускулов и ликование тела. Вот почему радость от преодоления перевала – не просто радость от перехода за символическую «линию водораздела». Когда, поднявшись вверх вдоль гремящего горного потока, торжествуешь, что перебрался на ту сторону горы, и видишь там другие воды, с шумом срывающиеся вниз, – то понимаешь, что попал в настоящий потусторонний мир, обитаемый потусторонний мир. Обширная территория Китая как нельзя лучше подходит для подобных опытов; переход из одного водного бассейна в другой открывает взору совершенно иную картину. Остановимся же на этом подробнее: внутри колоссального горного массива, в котором зарождаются великие водные артерии Китая, есть такая территория (не более ста километров в ширину), где расходятся две реки – Желтая и Голубая[8]; первая резко сворачивает на север, в сторону сибирской Монголии[9], вторая устремляется к тропическому югу, к баньяновым зарослям и долинам, источающим пряные ароматы подлеска. Дальше Желтая река разольется по желтым землям, колыбели древней китайской цивилизации, будет поить и питать могучих ретивых коней Великого Тысячелетия и в конце концов растворится – то ли в песчаных наплывах, то ли в таком же, как она сама, Желтом море, в заливе Бохай, – это как если бы Рейн заканчивался эстуарием в Аквитании. Голубая река более предсказуема, на ее притоке в американской части Шанхая даже расположен порт. Так что у сплавляемого леса есть выбор: проследовать по древнему, полному величественной красоты, водному пути или пройти через богатые портовые города, где царит деловое сводничество, а счастье измеряется балансом прибылей в конце года… Вот и тут поэзия снова смешивается с гидрографией…

И везде Реальное налагает свои ограничения, нагромождает препятствия, вводит собственные критерии оценки. Для того чтобы избежать финансового краха, необходимо разбираться в движениях банковского курса; точно так, чтобы не утонуть в реке, нужно учитывать ее течение. У Реки течение постоянное, размеренный ход, с ним справится и посредственный, ленивый лодочник; такова и главная чиновничья добродетель – выполнять свои рутинные обязанности, не выказывая рвения. Но всё меняется, когда приходится сталкиваться с кризисами, когда необходимо принимать жизненно важные решения, преодолевать «пороги» и не захлебнуться, не разбить свою джонку о скалы…

В таких местах действительность становится равной тому возвышенному образу, который она порождает. Что собой представляет «порог»? Это место, где русло сужается, а дно приподнимается, образуя уступ с узкой горловиной, через которую река (спокойная выше и ниже по течению) вынуждена прорываться стремительным бурлящим потоком. Речные пороги в ущельях, где они чаще всего и встречаются, необыкновенно живописны. Здесь наблюдается странный эффект: почти незаметный глазу уклон реки превращается в весьма ощутимый перепад высот… казалось бы, плавный спуск, никакого водопада, но сходящийся клином поток, отполированный, как сталь, «язык» живой воды, несется со скоростью двенадцать узлов, стрелой вонзаясь прямо в сердце водоворота. А по обе стороны от него встречные течения яростно бьются друг с другом. Из глухих глубин вырываются на поверхность неистовые всплески, точно огромные медузы или пузыри от подводных взрывов, – отталкиваясь от дна, как от трамплина, вода изо всех сил выбивается наружу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Жан Жюльен Пьер Лартиг (1886–1940) – офицер Военно-морского флота Франции, принимал участие в китайской экспедиции Виктора Сегалена 1914 года. В 1920 году, уже после его смерти, Лартиг, по поручению французской Академии надписей и изящной словесности, подготовил к публикации результаты археологических изысканий экспедиции. Это предисловие написано к первому изданию эссе, вышедшему в 1929 году. – Здесь и далее – примеч. пер.

2

Жюль де Готье – философ, автор концепции боваризма, популяризатор философии Ницше во Франции, друг Виктора Сегалена.

3

Прежнее название Варанаси.

4

В китайской традиции юг ассоциируется с фигурой императора.

5

Цитата из книги «Максимы и моральные размышления» Франсуа де Ларошфуко в пер. Э. Линецкой.

6

Цитата из стихотворения Ш. Бодлера «Благодеяния Луны» в пер. Т. Источниковой.

7

Цитата из стихотворения А. Рембо «Пьяный корабль» в пер. И. Имазина.

8

Хуанхэ и Янцзы.

9

Имеется в виду область Китая, которая ныне называется Внутренняя Монголия.