Страшилище

– Говорили, да только там дело могло быть в оставленной сигаре. Хозяин курил сигары… впрочем, он и сейчас не бросил… и оставил одну такую над пепельницей. Хотел что-то дома взять. Но там его отвлекли: кто-то пришел.

– А когда закричали с улицы, было уже поздно – мастерская пылала! – не упустил шанса вставить несколько слов ученик, наверное, маститого следователя.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Штабс-ротмистр Северцев, уже взобравшись на подножку, вдруг хлопнул себя по лбу:

– Ах, да, совсем забыл спросить о.… – он осекся, словно вспомнив что-то важное, и махнул рукой. – Впрочем, учитывая ваше состояние, это подождёт до следующего визита.

Мы стояли на крыльце, провожая взглядом удаляющийся экипаж: добротный, но не новый, с потёртой кожаной отделкой и начищенными до блеска медными фонарями по бокам. Такие кареты я видела… Где? Когда?

В голове снова замелькали обрывки мыслей – музей, старинные фотографии, книги по истории. Но ведь это происходит здесь и сейчас? Который же сейчас год?

– Марфа, – тихо позвала я, когда экипаж скрылся за поворотом аллеи, – а какое сегодня число?

– Двадцатое мая, – ответила она, поправляя выбившуюся прядь седых волос.

– А год?

Она странно посмотрела на меня:

– Восемьдесят пятый, конечно. Пойдём в дом, вечереет. Тебе нужно отдохнуть после всех этих расспросов.

– Тысяча… – я мысленно подставила «девятьсот», и перед глазами возникло время, когда я начинала учиться в институте. И аккуратно добавила: – Восемьсот?

– Да, – как-то, словно смирившись со всем, но совершенно безысходно, ответила Марфа.

Тысяча восемьсот восемьдесят пятый… Я повторила эту дату про себя, пытаясь уложить её в голове рядом с другими, совершенно невозможными воспоминаниями о времени, которого ещё не было. Или уже не будет?

Глава 5

На следующее утро, когда я вышла в сад, краем глаза заметила движение за живой изгородью. Высокий мужчина в темном сюртуке и цилиндре стоял у границы поместья. Заметив мой взгляд, он слегка наклонил голову в приветствии и неспешно двинулся вдоль ограды, словно прогуливаясь. Один из соседей? может и так, но уж больно похож на того, кого я видела в первую прогулку с Марфой.

Но точно не Строгов – сосед, чей дом находился рядом с нашим. Хоть и видела того не рядом, но фигуры разительно отличались.

Что-то в его походке показалось мне странным: будто каждый шаг был тщательно выверен.

Я оглянулась. Марфы рядом не было. Она вошла в дом и трясла на пороге какими-то пледами, выбирая для меня что-то наиболее тёплое. Хотя день сегодня был великолепный, и я не планировала укрываться, спорить было бессмысленно.

Поразмыслив, решила не расспрашивать помощницу обо всём подряд. Тем более, этот мужчина явно стоял здесь не просто так. Он наблюдал за домом. Или за мной? А что у меня есть? Уверена, в лаборатории отца сгорело всё подчистую. А я не помню ни себя, ни окружающих.

И тут мне в голову пришла идея! Зачем мы скрываем мою амнезию? Если есть люди, подозревающие, что выжившая может тоже что-то знать, надо как можно шире объявить о моем состоянии!

– Марфа, – благосклонно приняв плед, которым она укутала меня, словно коконом, спросила: – Нам ведь нужно заняться делами наследства. Как это все… оформляется?

Экономка поджала губы, встала и пошла в дом молча.

Мне даже показалось, что я её чем-то обидела и не доверяю дела. Мол, год она не помнит, а вот наследство оформить мне изволь!

Но через несколько минут она появилась в саду и положила мне на колени потёртую конторскую книгу в кожаном переплёте.

– Господин профессор вел строгий учет. Вот, смотри: банковские счета, документы на усадьбу, земли…

Я пролистала страницы, испещрённые аккуратным почерком. Цифры плыли перед глазами. здесь же были документы с печатями. разбираться и вчитываться я пока не хотела.

– А сколько у нас осталось денег? На жизнь хватит? – решив не уточнять, на какую именно жизнь и какие сроки меня интересуют, спросила я.

– На первое время хватит. Есть счёт в банке. Не огромный, но достаточный, – Марфа как-то нехорошо вздохнула. – И несколько ценных бумаг. Но главное… – она замялась, – главное – это библиотека. Профессор говорил, что некоторые фолианты бесценны. Только вот продавать их нельзя ни в коем случае.

– Почему?

– Он настаивал, чтобы они оставались в семье. Особенно те…

– Марфа, говори… Чего ты? – я заметила, что она смотрит туда, где недавно я увидела мужчину.

– Ты не видела на улице никого? Возле нашей изгороди? – вдруг спросила она.

– Н-нет, а что? Кто-то там есть? – я даже привстала, но не увидела ничего, что привлекло бы моё внимание. – Нам стоит обратиться к жандармам? Думаю, твой племянник может присмотреть за нами. Ведь мы одни. Ты что-то скрываешь? – тараторила я.

– Нет, мне показалось. Отдыхай, девочка, бумагами займёмся через пару недель. Я приглашу законника. Он со всем разберётся. Сейчас переживать не нужно.

– Есть что-то, о чем я не знаю, но должна узнать, потому что… чтобы не выглядеть странно? – спросила я.

– Есть, но и об этом не сейчас. Мне кажется, нам стоит заявить о твоей памяти. Вернее, об её отсутствии, – озвучила мои мысли Марфа.

Значит… есть опасность, и она тоже поняла, что если эти люди узнают о моей беде, то, возможно, оставят в покое. Что там производил мой отец? Да, не мой, но я уже приказала себе не двоиться. Думать, рассуждать я могу, как современная женщина из двадцать первого века. Но вот здесь и сейчас просто обязана подчиняться временным рамкам.

И исходя из всего, я делала выводы. И первым, главным в этой всей истории пунктом сейчас была даже не моя безопасность, а опекун! Да, я совершеннолетняя, но женщина. Без отца или мужа, считай, колосок в поле. Никто ведь не знает, что я сильная, смелая, ловкая и умелая!

После улицы, не спрашивая, направилась в кухню. Надо было самой осмотреться, самой увидеть всё без подсказок Марфы. А то она успевала за меня всё оценить и всему дать объяснения.

Это я поняла, посидев в саду одна. У меня все данные, связанные с этим местом, складываются исключительно с точки зрения экономки.

Кухня встретила теплом натопленной печи и ароматом свежей выпечки. За массивным деревянным столом хлопотала дородная женщина лет пятидесяти .

Наверное, это и была Елена. Дверь, выходящая на задний двор, была приоткрыта, и кухарка с удовольствием остановилась возле этой двери, отдуваясь и обмахивая лицо полотенцем

Её круглое добродушное лицо раскраснелось от жара, а седеющие волосы выбивались из-под белоснежного чепца.

– А вот и наша Вера Николавна! – Елена обернулась и сразу расплылась в широкой улыбке, вытирая руки о передник. – Я вам пирожков с яблоками напекла, как раз остывают, – голос её, наверное, до трагедии звучал звонче. Сейчас, хоть она и старалась выказать веселье, глаза смотрели на меня с такой печалью и таким горем, что мне стало чуточку стыдно: все жалеют меня. Но я ведь не знала хозяина дома. А они, наверное, любили его.

И только потом я вспоминала о своём лице! Она жалела меня, моё будущее, которого, скорее всего, у меня больше не будет.

В этот момент через ту самую, распахнутую дверь на кухню вошел высокий худощавый мужчина с окладистой русой бородой. Несмотря на простую одежду, в его осанке чувствовалось достоинство, а умные серые глаза смотрели внимательно и цепко.

– Николай, гляди, Вера Николавна ужо на ногах, – пояснила ему Елена. – А ты чего пришёл-то? Али дел нет? У меня от твоих историй голова кругом. Айда, мети дорожку.

– Рад служить, барышня. Ежели что понадобится, только скажите. Мы ведь тут все за вас переживали и, честно, думали – не выкарабкаетесь. Особенно, когда дух испустили. Я уже и молитву сотворил о душе вашей, чтобы Господь прибрал. А пото-ом… вы как-ак задышали! – Николай, похоже, был под впечатлением от увиденного и эту вот мою историю с воскрешением совершенно кстати озвучил.

Значит. Всё же умерла Верочка, а потом в неё как-то вселилась я. На секунду перед глазами встала авария. Но хоть там я не почувствовала боли. Просто померкло всё. А потом очнулась здесь.

– Чего ты опять начал? Ну чего? Давай, иди, – Елена вытолкала дворника на улицу и посмотрела на меня извиняющимся взглядом. – Хороший он и может всё… хоть по дому, хоть по саду, хоть с конями поможет. Да вот только язык, как помело у него, Вера Николавна.

– Всё хорошо. Только… Я ведь память потеряла! Всю… без остатка. Ничего не помню: ни до пожара, ни после. Отца даже вспомнить не могу! – заметив за дверью тень стоящего под стенкой Николая, достаточно громко заявила я. – Да и скрывать какой толк? Люди быстро поймут. Вообще ничего не помню!

Глава 6

Уверенная в том, что дворник разнесёт скандальную весть, я решила заняться документами. В голове была такая каша, что хотелось хвататься за всё подряд. Лишь бы не смотреть на своё лицо, лишь бы не думать о дальнейшей судьбе. И дети. Как только воспоминания из прошлой жизни наваливались, чувство потери заглушало всё. Хотелось лечь и уставиться в потолок.

Копаясь в бумагах отца, я все больше погружалась в мир цифр и расчетов, который раньше казался далеким и скучным.

– Вот счета за поместье, вот выписки из банковских книг, вот какие-то планы и сметы, – раскладывала я по стопкам, отмечая для себя и временные обозначения: мне нужны были последние данные.

Сначала все эти столбцы цифр сливались в неразборчивую кашу, но постепенно я начала улавливать закономерности. И закономерности эти были неутешительными. Доходы поместья были скромными, расходы – значительными, а накопления… их практически не было.

В одном из документов, исписанном мелким отцовским почерком, нашла итоговую сумму – остаток на счете. Она промелькнула перед глазами, словно приговор. Этих денег, судя по прикидкам отца, хватит в лучшем случае на пару месяцев, если вести хозяйство в прежнем темпе.

– А земли? – я помнила из обрывков разговоров с Марфой, что когда-то их владения были обширны. Но вот карты, межевые планы говорили совсем о другом. Угодья оказались не такими уж и большими, да и те местами заложены-перезаложены. В положительном балансе лишь деревня Берёзовка.

Я откинулась на спинку кресла, ошеломлённая открытием. Получается, что благополучие семьи Полосовых – карточный домик, который вот-вот рухнет? Что же будет с нами дальше? Как мы будем жить, если деньги закончатся? В голове роились тревожные мысли, а в груди нарастало неприятное сосущее чувство. Неужели всё так плохо? Неужели привычная здесь жизнь в роскоши и достатке – лишь иллюзия, держащаяся на честном слове и… и на чём вообще?

– Ты молодец, что так внимательно изучаешь документы! Это очень важно, чтобы понять, в каком положении мы оказались, – шептала я себе под нос, борясь с порывом встать и перевернуть стол.

Никогда я не любила документы, и тем более платёжные квитанции. Это действовало на меня угнетающе.

Открыв потёртую записную книжку, я увидела знакомый почерк. Это были не деловые бумаги, а скорее личные заметки: мысли, планы, какие-то обрывки фраз. Страницы были исписаны неровно, местами с помарками, словно отец делал записи наспех.

Среди прочих записей, наткнулась на одну, привлёкшую особенное внимание, потому что она была последней: «Настойка для купца С. Договориться о цене. Крайний срок – следующая неделя. Если не получится продать – думать о продаже …». Дальше следовало какое-то слово, неразборчивое и зачеркнутое. Но и так было понятно: отец рассчитывал на продажу настойки как на источник дохода. И если эта сделка сорвётся, им придётся продавать что-то ещё, возможно, что-то ценное из имущества. Уж не Берёзовку ли?

Продавать, так продавать: я не успела ещё ни к чему особенно привыкнуть. Да и все эти излишества мне были совершенно ни к чему.

– Что же это за настойка такая? И кто этот купец С., от которого так много зависит? Может быть, стоит попытаться узнать об этом побольше? – задумалась на секунду, но потом пришло понимание, что была эта настойка в лаборатории и сама я её точно не повторю.

– Настойка? – голос Марфы за спиной вывел из раздумий.

– Да, отец тут пишет, что некий купец ждет от него настойку, – я тяжело вздохнула.

– У меня здесь другой вопрос, Верочка, – и голос Марфы, и то, что она опять назвала меня «Верочкой» заставили напрячься.

– Давай, рассказывай,– выдохнула я, но потом осмотрела ровные стопки разобранных документов. – Может, не здесь? А то я уже думала спалить к чертям и этот кабинет, потому что не понимаю ничего. Идём в гостиную, – я встала и обошла ошалевшую и замершую в дверях от моего поведения и от моих слов о поджоге Марфу.

Она догнала меня через минуту, а потом в гостиную вошла Елена с подносом, расставила на столике чай и какие-то сладости. Наверное, я слишком громко возмущалась, и кухарка решила меня задобрить. Она снова мельком, с ужасом глянула на моё лицо и, поймав взгляд, мышью пронеслась мимо. Наконец стало тихо.

– Это плохие новости, Марфа?

– Н-нет, они просто новости. Приходило на днях письмо. Из Петербурга. Но вы были ещё плохи. А сейчас…

– Не тяни, прошу. И так тошно, – мне хотелось спрятаться в самый тёмный угол и сидеть там, вслушиваясь в стук сердца, нежа воспоминания о моей потерянной жизни.

– Аркадий Петрович. Ваш жених. Пока помолвка не была объявлена, но вы хотели этого брака, – Марфа говорила уверенно, чётко, глядя на меня ожидающе.

– Так… Хорошо. Жених, значит. И ты уверена, что я его любила?

– Ну, любила ли… не моё дело, да и какая любовь при знакомстве и всего двух – трёх встречах, – экономка, казалось, не врала, но что-то тут было тоже нечисто.

– Марфа. Ты теперь не только мне за мать, но и за память мою, – заломив руки, напевно протянула я, надеясь, что трону сердце её, и она пожалеет меня.

– Хотели вы выйти за него, хотели. Вот только я бы не отдала вас за него. Да и Николай Павлович своего согласия не дал ещё. Так что можно и отказать, но ведь… нет больше здесь родни у вас.

– Вообще? Я понимаю, мне опекун нужен, так? И кто им может быть? – я даже выдохнула, поняв, что жениха можно слать лесом. Да он и сам, наверное, увидев меня, побежит, высоко поднимая колени. Наследство-то невелико. Так и бороться особо не за что!

– Писал, что дела свои торговые заканчивает и к концу месяца непременно вернётся, – продолжила Марфа про этого Аркадия.

– А какой он, Аркадий Петрович? – осторожно спросила я.

– Видный мужчина, статный. Из купеческого рода, дело своё имеет. Строгий, правда, но по делу, по-мужски. Вы так счастливы были, когда он предложение сделал, – Марфа осеклась, видимо, поняв, что её небрежный тон в его адрес может быть совсем лишним. Мы с вашим отцом были очень удивлены этим.

– Строгий, значит… по-мужски, – я постучала пальцами по столу, снова заметив шрамы на запястьях. – А ведь под этой строгостью и злость может быть, правда?

– Так и есть, Верочка, – почуяв, что я клоню туда, куда надо, снова заластилась Марфа. Она готова была поддержать что угодно в пользу отмены помолвки с этим Аркадием.

– Значит, отменяем Аркадия. Ты читать умеешь. А значит, и писать?

– Конечно! – она даже несколько оскорбилась этим вопросом.

– Тогда напиши ему от моего имени: мол, страшна я, аки червь, уродлива и корками покрыта. И не могу жизнь его сломать, – продиктовала я.

– Аки червь? Так и написать? – Марфа уставилась на меня.

– Да, так и пиши! – я застучала по столу мотив известного марша. Одна проблема была решена. Оставались средства на житьё.

Глава 7

Все утро следующего дня мы с Николаем изучали пожарище. Он вызвал мужиков, с которыми они разобрали крышу. Благо здание было покрыто черепицей, и разбирать можно было без крана.

Параллельно я осматривала территорию вокруг дома. Усадьба была большой, но мне показалось, что сгоревшая лаборатория, стоящая поодаль, раньше была частью дома, поскольку сам дом, имеющий вид буквы “Г”, раньше, скорее всего, был П-образным.

Я ходила возле этих раскопок под осуждающим взглядом Марфы и ковыряла носком туфли тут и там валяющиеся осколки стекла, зеркал, обрывки картона или чего-то похожего. Было ощущение, что я должна найти нечто важное. Головой понимала, что сохраниться здесь особо ничего не могло, но поделать с собой ничего не могла.

Я велела все обрывки бумаг складывать в таз, ничего не выбрасывать. Каждую склянку, оказавшуюся целой, отставлять в сарай. Склянки эти были колбами разных размеров. Из толстого стекла, и что меня умиляло, так это разница между современными и этими, которые хотелось назвать раритетом.

Надежда побольше узнать об отце, а самое главное – его смерти, не покидала меня, хоть и являлась частично методом избегания. Избегания самой себя.

Через пару часов экономка почти силой увела меня домой и, усадив в библиотеке, заставила выпить чашку чая с молоком и медом. Я даже заподозрила её в желании вернуть меня за расчёты. Словно, если я пересчитаю ещё пару раз, всё изменится или найдётся какая-то ошибка. И мы снова заживём сытой и счастливой жизнью.

Крик, полный боли, пронесся по дому, что-то упало, а потом завыло, как раненое животное. Я, склонившаяся над отцовскими записями в кабинете, вздрогнула и тут же бросилась на звук. Сердце колотилось, в голове мелькнула мысль о новом пожаре, но, забежав в гостиную, поняла, что в кухне кричит Елена.

В кухне царил хаос. Марфа, всплескивая руками, причитала над сидящей на полу кухаркой. Елена орала, но, завидев меня, начала подвывать. Николай, нахмурившись, пытался приподнять её, но та только шипела от боли. На полу возле опрокинутого ведра растекалась лужа воды.

– Что случилось? – я старалась не показывать накатившего страха.

– Упала, вот что! – заголосила кухарка. – Пол проклятый, скользкий как лед! И чего только натираю этот паркет? Чтобы голову себе сломать? Ногу подвернула, – Елена еле говорила, а лицо становилось всё белее и белее.

Я опустилась на корточки рядом. Лицо кухарки было искажено гримасой боли, слезы текли по щекам. Нога в районе щиколотки выглядела отёкшей, и, похоже, это было только начало.

– Дай посмотрю, – тихо сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало от волнения. Осторожно прикоснулась пальцами к распухшей щиколотке, стараясь прощупать кости. Елена вскрикнула еще громче:

– Больно! Не трогай! – застонала она, отдергивая ногу.

– Потерпи немного, – я говорила тихо и мелодично, а действовать старалась как можно нежнее.

Я вспомнила, как доктор ощупывал руку сына пару лет назад. Взрослый лоб прокатился на мотоцикле. Отделался переломом руки. Продал опасную игрушку и больше не вспоминал.

Инстинктивно я начала легонько поглаживать щиколотку Елены, стараясь согреть место ушиба теплом своих рук. А Марфе велела врача вызвать. Неожиданно крики Елены стали тише, потом и вовсе стихли. Я подняла глаза и увидела, как боль постепенно уходит с лица кухарки. Слезы ещё не высохли, дыхание выровнялось.

– А как это? Тише стало, – прошептала Елена, удивленно глядя на меня. Она успокоилась, но по щекам все ещё катились крупные капли слёз. Потом зыркнула на Марфу.

– Марфа, ты чего тут. Бегите за врачом! – не понимая, почему она не торопится, повысила я голос.

– Да не надо врача, Вера Николаевна. Вишь, ерунда какая оказалась, – Елена уже улыбалась.

– Я просто разогрела, кровь разбежалась по венам. Но надо холод на отёк, – я тёрла всё сильнее, пока Елена, наверное, пребывала в шоке и от этого не чувствовала боли. Надо было посылать за доктором. Но я словно увязла руками в её ноге, не могла отпустить, всё тёрла и тёрла.

Из странного, кроме спадающей опухоли, было еще кое-что… Руки мои начали будто гореть. Ощущение было, словно перед ними стоял обогреватель, и я все ближе и ближе подносила к нему ладони.

– Вообще не болит… Вы… вы… как-то… потёрли и… отпускать начало… – кухарка пялилась то на меня, то на Марфу. В момент, когда она дёрнула ногой, видимо желая проверить, я смогла от нее “отлипнуть”.

В кухне повисла тишина. И в этот момент вошел Николай.

– Иди-ка ты отсюда, тут юбку надобно снять. Иди. Как понадобишься, крикну, – Марфа отпустила руку Елены и силой выгнала дворника на улицу.

– Он бы помог нам. Надо поднять, – я было начала подхватывать кухарку под руки. – Выведем на улицу. А там и… – я чуть не стукнула себя по лбу, потому что никакая скорая помощь здесь не приедет!

– Она сама встанет, – каким-то не своим голосом заявила Марфа. – Вставай, – приказала она Елене, а меня отстранила от нее.

– Да ты что? Там такой отёк! – я рвалась помочь, уверенная, что как только грузная женщина встанет на ногу, тишину снова разорвёт её крик. Но снова глянула на ногу – отёк еще сильнее опал.

– Вообще не болит, – вдруг заявила Елена.

– Правда? – спросила я, не веря своим ушам.

– Правда… Будто тепло какое-то пошло… Диво какое-то… Елена осторожно пошевелила пальцами ноги, и я заметила, что отёк стал значительно меньше.

Кухарка встала без нашей помощи и, бережно опираясь о стол, готовая к новому приступу боли, наступила на ногу всем весом. До этого она поднималась осторожно, почти не становясь на нее.

В кухне было так же тихо, никто не закричал..

– Ни слова об этом, – Марфа зыркнула на Елену и добавила: – Иди в комнату. Через дом иди. Не попадайся Николаю. Я ужин сготовлю сама. Завтра выйдешь хромая.

– Поняла, – ответила Елена и вышла в гостиную.

– Что это было? – до сих пор я не могла пошевелиться.

– Потом об этом, ладно? – Марфа отставила с огня сковороду, на которой горел лук. – Я приготовлю. Поедим, отдохнём. А завтра новый день начнётся. Там и посмотрим, – снова совершенно размыто описала наше будущее Марфа.

– Начнётся, Марфа, только что это всё? – я протянула вперед ладони. Кончики пальцев странно можжали. А в ладони тукало так, словно пульсировал нарыв.

– Тебе надо поесть. Много и сытно.

Ужинала я и правда с особой охотой, словно не ела до этого три дня или же сделала очень тяжелую физическую работу. А еще очень сильно кружилась голова, будто вот-вот потеряю сознание.

Я чувствовала себя сбитой с толку. Как это всё получилось? Почему Марфа так настаивает на молчании? И этот её взгляд… Словно она взяла время на обдумывание сама. Но спрашивать сейчас было бесполезно. Марфа явно не хотела ничего объяснять. Придётся пока просто принять это как есть и попытаться разобраться во всём позже.

Вернувшись в свою спальню, я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь отгородиться не только от дома, но и от собственных мыслей. Сердце всё ещё стучало быстрее обычного, но теперь уже не от испуга, а от какого-то странного, непонятного волнения.

Я протянула перед собой руки, рассматривая с ладони. Кожа на них была покрыта неровными рубцами от ожогов, но сквозь них всё равно проступали тонкие линии жизни, судьбы… или чего-то ещё?

Медленно поворачивая руки, рассматривала каждый палец, каждую костяшку. Это были обычные руки, которые недавно перенесли очень много боли. Но сегодня… сегодня они, кажется, успокоили боль другого человека. Я закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти момент в кухне. Крик Елены, испуганное лицо Марфы, суматоха … а потом…

Что я тогда чувствовала? Тепло? Да, тепло, исходящее от тела Елены, и ещё… какое-то покалывание, словно легкий электрический разряд, пробежавший от пальцев к ноге кухарки. И боль… Откуда взялся этот жар? Но ведь и он быстро отступил!.

Я потёрла ладонью лоб, пытаясь унять нарастающую путаницу в голове. Может, это просто совпадение? Может, Елене просто стало легче оттого, что ногу приподняли и немного согрели?

Усталость от пережитого дня и от новых вопросов всё-таки взяла своё. Я разделась, осторожно, чтобы не задеть обожжённые места, легла в постель и закрыла глаза. В голове долго продолжали крутиться обрывки дневниковых записей отца, испуганное лицо Елены, тревожный шёпот Марфы… Но постепенно всё это отступило, погружая в темноту и сон.

Глава 8

Раннее утро выдалось прохладным. Едва свежий, напоённый благоуханием цветущих яблонь воздух коснулся моей кожи, стало легче. Влага, повисшая в воздухе, сильно облегчала ощущения на лице.

Я стояла на террасе, когда увидела знакомую фигуру жандарма, шагающего по направлению к дому в сопровождении своего неизменного помощника. Сердце тревожно забилось в груди.

"Что ему снова нужно?" – промелькнуло в голове.

– Доброе утро, Вера Николаевна, – крикнул он издалека, от самых ворот. Я, не оборачиваясь, услышала, как из дома вышла Марфа.

– Идёмте, я лицо ваше забинтую, – поторопила она меня, но я, сделав шаг, все так же осталась стоять.

– Не стоит. Зачем мне прятаться. Он не свататься приехал, поди, – я решилась. И как на меня будут смотреть – десятое дело.