Мне снится гольф

(2) Как только блюдце закрепилось на колене, то есть когда диагональ гипотенузы прошла через ваш нос и чашку, боритесь с искушением выпрямиться в кресле (или что еще хуже – на диване). Даже самое малое изменение высоты отразится на положении всего тела.

Мышечный контроль не компенсируется гордостью обладания. Хозяйке не покажется нарочито подобострастной ваша легкая согнутость, если вы при этом сможете взглянуть на нее. Именно небольшое поднятие надбровных дуг, без чего невозможно взглянуть вверх, придает человеку шарм, которого, быть может, у него совсем и нет.

(3) Помешивайте жидкость в чашке широкой частью ложки, но ни в коем случае не ручкой. Не расплескивайте. Не играйтесь с завораживающей рябью от отдельных капелек на поверхности. Не пытайтесь вернуть расплескавшуюся жидкость из блюдца назад в чашку. Будьте неподвижны.

3. Потребление

«О господи, – спросят многие читатели, – мы когда-нибудь выпьем этот чай?»

«Обязательно выпьете, – отвечаю я, – во всяком случае, если будете следовать моим советам». Причина, по которой я так тщательно описал всю процедуру до последнего этапа включительно, заключается в том, что, если по его достижении вы не совершите грубых ошибок, тогда у вас возникнет чувство чистоты и появится желание продолжать. Успех окрыляет, и здесь кроется опасность. Если вам кажется, что я не прав, смотрите главу «Не говори гоп…».

Пар больше не поднимается из чашки, и появилась уверенность, что жидкость охладилась достаточно, чтобы ее наконец выпить. Верните ложечку на блюдце, закрепив ее большим пальцем левой руки. Убедитесь, осмотревшись вокруг, что никто – для смеха или по случайности, – не собирается вас толкнуть. Само по себе движение, связанное с переносом еды в рот, настолько древнее и настолько присуще человеку, что детальное его описание будет пустой тратой времени. Нам осталось совершить всего лишь одну, правда, неприятную, процедуру – рассоединить чашку и блюдечко.

Существуют два прямо противоположных способа сделать это: либо поднять чашку, оставив блюдце на колене, либо вместе с блюдцем поднести ее к подбородку. Оба варианта используются достаточно часто, поэтому мы не будем их детально разбирать. На самом деле задача будет решена гораздо проще, если вопреки инстинкту взять блюдечко левой рукой, а ручку чашки – правой. Движение вверх они начнут одновременно, но разница в траектории их движений даст себя знать: крепкий, но в то же время изящный хват правой руки остановит движение чашки у ваших губ, в то время как левая рука плавно задержится на уровне груди, и здесь блюдечко, прижатое к вашему галстуку, послужит подобием слюнявчика.

Не забывайте, что по мере потребления напитка вес чашки уменьшается. В результате забывчивости правая рука может закинуть ее через плечо. Ни в коем случае не оставляйте пустую чашку в руках. Немедленно избавьтесь от нее. Возвращая комплект на столик или поднос, которые должны быть вам предоставлены, постарайтесь избежать звона посуды и по возможности не применяйте силу. Как только ваши руки освободились, можете вздохнуть и сказать: «Какой хороший чай» или «Так хотелось чаю».

Поздравляю: вы только что выпили чай из чашки.

Приложение: полезные советы.

Не напрягайтесь.

Не расслабляйтесь.

Считайте себя пластичным, легко гнущимся животным, способным на человеческое тепло, переживания и чаяния, и даже обладающим чувством юмора. Не думайте о себе как о наборе деталей, негибко соединенных между собой трубками из кальция.

С момента попадания комплекта чашка-блюдце вам в руки до момента, когда он вас покинет, думайте о нем как о существе, к которому надо испытывать материнские чувства, изложенные выше (2.1). Представьте себе, что вы мурлычете ему песенки, а в его облике можете увидеть семейное сходство.

Угол, образуемый предплечьями, никогда не должен превышать 110 градусов или быть меньше 72 градусов, при условии, что температура окружающего воздуха ниже температуры тела. Если она выше, то вам стоит прочитать мою статью на схожую тему «Основы потягивания жидкости через трубочку».

Гольф-наркотик

(Советы по употреблению)

Меня попросили написать статью о гольфе как о хобби. Но гольф, конечно, не хобби. Хобби – это то, чем занимаются в подвалах. Хобби пахнет авиамодельным клеем. Гольф не таков. Правда, некоторым удается превратить его в профессию, а то и в наслаждение. Хотя если говорить о наслаждении, то, пожалуй, не придумать более одиозного зрелища, чем снующая по полю для гольфа четверка накачанных пивом игроков. Надо думать, что для них гольф – наслаждение, ведь они хорошо проводят время. Говорят, игроки в гольф наслаждаются ландшафтами. Но это не так. Для гольфиста, ищущего свой мяч в предполагаемой точке падения, ландшафт прямо перед его глазами сжимается до мрачной сюрреалистической заплатки на поверхности земли. Как утверждает старая шотландская поговорка, «нам интересна только та трава, которая вырастет на наших могилах». Если гольф, не будучи ни работой, ни игрой, доставляет нам больше страданий, чем радости, то что же это в таком случае? К счастью, образы, взятые из повседневности, позволяют легко разгадать эту загадку. По своей природе гольф – это наркотик. А игра в гольф – это приход.

Но гольф – это все-таки не химический галлюциноген. Тем не менее игра в гольф способна расщепить человеческое тело на какие-то странные части, удлиненные и не связанные между собой. Во время игры в гольф у человека случаются взрывы «сверхсамосознания» и «сверхусилий», он ощущает пустоту в голове и эйфорию в суставах. Дело в том, что гольф настолько изменяет соматические ощущения, что начинает казаться, будто сама истина прорывается сквозь сложную и лживую ткань повседневности.

Вы стоите перед очень маленьким мячиком, он очень далеко от вашего лица, а в руках у вас серебряный прут, немного странно согнутый на конце. Вдобавок к этому, в голове порхают и роятся советы тренеров и авторитетов. Помните вы их очень смутно. Например, Томми Армор говорит: «Бейте правой рукой». Бен Хоган говорит: «Отталкивайтесь от правой ноги». Арнольд Пальмер говорит: «Держите голову неподвижной», и в его книжке на картинках почему-то раскрашены кисти рук. Гарри Плэйер говорит, что не надо поднимать пятку левой ноги. В его книжке вокруг левой пятки нарисована белая окружность. Дик Альтман советует держать все перпендикулярно, даже правую ногу относительно линии удара. В его книге множество красивых картинок с прямыми линиями, которые напоминают линии столяра на доске и проходят через руки и кисти изображенного игрока. Майнди Блэйк в своей книге о гольфе утверждает, что перпендикулярная позиция – это всего лишь промежуточный этап эволюции стойки, в которой обе ступни слегка повернуты в сторону цели, и в крайней точке замаха угол, образуемый левой рукой и линией, направленной к цели, равен 14 градусам. Не пятнадцати. Не тринадцати. Четырнадцати градусам. Джек Никлаус, будучи крупным мужчиной, утверждает, что перед мячом надо встать так, как вы стояли бы перед чем угодно, ничего особо не делая. Невысокие Хоган и Плэйер рисуют много разных стрелок, которые раскручивают бедра для создания мощного крутящего момента. Плэйер говорит, что правое плечо должно пройти под подбородком. Одни говорят, что в стойке перед ударом должны быть видны две левые костяшки левой руки. Другие говорят, что их не должно быть видно. Не говоря уже о коленях, открытой или закрытой ударной поверхности клюшки в верхней точке замаха, пассивной правой части тела, легком «присаживании» в момент удара, фокусировании на мяче исключительно левым глазом.

Я прочитал все пересказанное выше, и это, как ни странно, настолько меня возбудило, что я ринулся на двор и сделал несколько ударов, несмотря на то что тьма во дворе была кромешная и различить можно было только головки одуванчиков. Слова о гольфе неожиданно хорошо ложатся на бумагу. Рассказы Вудхауза о гольфе восхитили меня задолго до того, как я в первый раз взял в руки клюшку. Рассказы о Большом Шлеме Джордана, о триумфе Вардона над Тэйлором в Мюрифильде в 1896 году и Пальмера, догнавшего Майка Сучака в Черри Хиллс в 1960 году, всегда завораживают, так же как истории самых жалких неумех. Вот одна из них.

Как-то раз, когда мозги в моей голове вскипели от смеси анатомических и аэродинамических сведений, никак не улучшавших полет мячей, по которым я бил, я решил взять еще один урок.

– Перенеси вес тела сначала на правую пятку, а потом на левую ступню.

– И это все?

– Это все, – сказал он.

– А как насчет пронации[26] кистей? – спросил я. – Что по поводу угла между плоскостью, создаваемой плечами, и плоскостью, создаваемой бедрами?

– Забудь все это, – сказал он.

В тот раз я подчинился, но только для того, чтобы показать все безумие его совета (думаю, после такого же совета шесть сотен всадников когда-то въехали в Долину смерти[27]). Мяч с щелчком взмыл в воздух по прямой, как струна, траектории и, совершив полет в экстазе обратного вращения, упал очень далеко. В течение нескольких недель, используя этот абсурдный совет, я, как гигант, проходил поля, делая пар за паром и практически унижая моих друзей. Но поскольку причина моего новообретенного совершенства была мне непонятна, я не мог его принять. Из-за монотонности переноса веса с правой ноги на левую в момент удара, я ощущал себя помещенным в центр какой-то огромной, прозрачной и таинственной стерильно чистой полусферы.

Все богатство ощущений от игры исчезло. Кончилось тем, что урок постепенно забылся, я перестал обращать внимание на ноги, заодно ввел в обиход несколько других полученных советов и в результате привел свой свинг к первородному потрясающему terribilita[28].

Хорошая история? Давайте расскажу другую, о лучшем ударе в моей жизни. Это было много лет назад на маленьком левом доглеге[29], который располагался на идущем вниз склоне. Как раз расцвели яблони. А может быть, клены стали желтеть. Точно не помню. Мой первый удар драйвером получился не центром клюшки.

В результате после нескольких болезненных скачков мяч остановился в глубоком рафе[30], как раз перед началом поворота фэйрвея. Делая второй удар, я слишком крепко зажал в руке девятый айрон и сильно копанул перед мячом, выдрав большой пук травы. Третий удар – теперь уже плавным свингом с правильно согнутыми коленями, – передвинул мяч на добрые шесть футов, но уже на фэйрвей. До грина оставалось порядка 210 ярдов. Я решил (естественно) играть третьим вудом. Мяч лежал на склоне, идущем вниз и вбок. Я попробовал восстановить в памяти все советы, которые мне давали относительно ударов с боковых склонов:

(1) в стойке мяч должен быть ближе к левой ноге, а сама стойка должна быть более открытой, или (2) закрой стойку и держи мяч ближе к правой ноге, или (3) некая комбинация первых двух. Я пошел на компромисс, сделал свинг зажатыми локтями и немедленно поднял голову, чтобы посмотреть, что из этого получилось. Мяч передвинулся на несколько озадаченных дюймов, а кусок вылетевшего дерна теперь был размером с майку.

А сейчас будет мой великий удар. Совсем обезумев от расстройства, я маханул клюшкой, как сделал бы это топором, чтобы расколотить в щепки деревянный ящик из-под апельсинов. Издав сосущий и какой-то овальный звук, изумленный, прирученный мяч воспарил над фэйрвеем, мягко поворачивая с легким оттенком фэйда[31] в сторону утолщающейся части грина, ударился в предгринье, грамотно поскакал в сторону флага и остановился в двух футах от него. Я забил пат на результат, который мой партнер справедливо назвал «выдающиеся шесть».

Этот мистический опыт, несомненно, был своего рода приглашением к тому, чтобы познать откровение игры в гольф, но мне так и не удалось полностью его осмыслить или хотя бы повторить этот удар. По сути, всю жизнь я пользовался только двумя советами. Первый (от Джека Никлауса): на длинных патах думайте, что вам надо прокатить мяч только наполовину дистанции, остальное он докатит сам. Второй (не помню откуда – может, из комикса «Мак-Дивот»): чтобы избежать недолета при чипах, представьте, что вы кидаете мяч на грин правой рукой.

Время от времени мяч после удара седьмым айроном отлетает от головки клюшки с приятным тянущимся звуком (так, наверное, звучала бы молния ширинки при ее расстегивании в космосе) и падает, как капля дождя, в колодец неподалеку от лунки, но на самом деле случается это вопреки, а не благодаря мне. То же самое можно сказать, когда мяч после удара драйвером заворачивает по изгибу фэйрвея и исчезает, все еще катясь по траве далеко за оросительный спринклер. На поле для гольфа, как нигде более, тирания случайностей приостанавливается – и жизнь превращается в сон.

Тренер (ПРО[32])

Это мой четыреста двенадцатый урок, но мои драйвы все равно загибаются в полете, как хвост дворняги, а айроны вырывают дивоты[33] позади мяча. Мой тренер – хмурый подпаленный солнцем мужчина лет тридцати пяти, весом под 195 фунтов. Когда его рука в перчатке немного нервно покачивает клюшку (нервы проявляются через двадцать минут после начала урока), возникает ощущение, что, оказавшись у него в руке, клюшка становится легкой, как соломинка. Однажды я украдкой взял из его сумки третий вуд. Головка этой клюшки показалась мне весом с гирю.

– Осторожнее, мистер Воллас, – говорит он мне.

Меня зовут не так, но для удобства он всех клиентов называет одинаково. Я зову его Дэйв.

– Расслабьтесь мистер Воллас, – повторяет он, – этот мяч никуда не денется сам по себе, чего торопиться?

– Я хочу прибить этого урода, – говорю я.

Такого уровня откровенности я смог достичь только к двухсотому уроку.

– Вы снова согнулись в момент удара, – бесстрастно сообщает он мне. – Вы настолько возбуждены, что правое плечо упало вниз, а колени остались без движения. Работайте коленями, мистер Воллас.

– У меня не получается. Я думаю о кистях. Боюсь, я не смогу их пронировать.

Я пытался пошутить, но он даже не улыбнулся.

– Работайте коленями, мистер Воллас. Забудьте о кистях. Смотрите.

Он берет в руки мой пятый айрон. Это настолько захватывающее зрелище, что у меня останавливается дыхание. Это как в кинофильмах, которые мы смотрели детьми (о благословенное детство!), – момент, когда Кинг Конг или огромный циклоп поднимает над своей головой упавшую в обморок красивую блондинку и она становится невесомой, вещью, сделанной из воздуха, образа и сострадания. Этот момент, когда он берет в руки мою клюшку, я обожаю почти до болезненного удовольствия, о чем давно хочу ему сказать, но не могу. Даже после четыреста одиннадцатого урока я придавлен его авторитетом тренера.

– Руки неизбежно будут в правильном положении, – говорит он, – если колени правильно работают.

Тренер замахивается клюшкой настолько беззаботно, что кажется, что он хочет согнать пчелку, усевшуюся на мяче. Раздается невинный щелчок, мяч с громким шелестом взлетает строго по линии траектории, зависает, словно в медитации, в далеком апогее и падает снежинкой на тренировочное поле, перелетев на добрые двадцать ярдов взъерошенного мальчика, собирающего мячи.

– Потрясающе, Дэйв, – говорю я слегка панибратски, несмотря на то что в животе у меня взбивается коктейль из обожания и ненависти.

– Немножко многовато взял земли, но в целом так и надо, – говорит он. – Я ведь не напрягался и не кряхтел?

– Нет, Дэйв.

Начинается обычное перечисление моих ошибок.

– Я ведь не поднимал голову, не замирал в верхней точке замаха и не заваливался вперед?

– Нет, Дэйв, нет.

– Ну раз так, то какие проблемы? Давай покажи мне, как правильно.

Я принимаю стойку, медленно отвожу клюшку назад, в ее верхней точке мое зрение затуманивается, а мои суставы и связки закручиваются, как стайка соловьев. Я бью по мячу. Из-под моих ног бесполезно выскакивает облачко пыли и резины от тренировочного коврика.

– Ударил в землю до мяча, – быстро говорю я.

После определенного количества уроков лексика сама собой устаканивается. Мне кажется, что процесс обучения – это в основном самоанализ. Я где-то прочитал, что тренер является не более чем катализатором, вытянутым случайным образом по жребию.

Он постоянно носит забавную мягкую шляпу, и его тяжелое тело как бы выпадает из нее. У него покатые плечи, висящие руки, слегка отвисающий живот и согнутые колени, и все это спускается вниз к его ботинкам, всегда идеально чистым и крепким, как кирпичи. Они черные с белым, прошиты строчкой барокко, язык с оборочками прикрывает шнурки, а шипы на подошвах чисты, как зубы крокодила. Он смотрит на меня почти с интересом. Зрачки у него небольшие, сточенные годами концентрирования на мяче.

– Расcлабьтесь, – говорит он мне.

Это мне нравится. Меня охватывает чувство благодарности, когда он снисходит до прямых указаний.

– Сделайте несколько тренировочных замахов. Вот этот вы сделали, как заржавевший механический человек. Послушайте, для игры в гольф не надо прикладывать никаких усилий.

– Может, у меня просто нет склонности к этой игре, – говорю я, хихикая и стесняясь, надеясь слегка отвлечь его легкой порцией самоунижения.

Он не отвлекается. Он говорит абсолютно бесстрастно:

– Свинг у вас хороший, когда получается.

Этим он меня воодушевляет и начинает долбить фразой за фразой:

– Вы останавливаете свинг посередине. Ваш потенциал гораздо больше. Вы, как говорится, зажаты.

– Знаю, знаю. Именно поэтому я беру эти дорогие уроки.

– Свинг, мистер Воллас. Покажите мне свинг.

Я делаю этот свинг и сразу чувствую легкий брак. Так видны пузырьки или пылинки в стекле: слишком быстро назад, в момент касания слишком много правой руки, свинг незакончен.

Тренер снимает с руки перчатку:

– Пошли на восемнадцатый грин.

Я думал, мы в пятнадцатый раз будем тренировать чипы (ограниченное и расслабленное маятниковое движение плечами), но он говорит:

– Ложитесь.

Грин твердый, но пружинистый. Этим летом команда гринкиперов[34] хорошо поливала поле в течение всего длинного периода засухи. Я с детства так не ложился на сладкую ровную траву, глядя вверх на ветки дерева, разглядывая ветку за веткой, листочек за листочком, каждый из которых неповторим в своем однообразии. В младших классах мы делали из таких листочков гербарий. Дерево это – сахарный клен. Сколько раз я пытался через него перебить, но никогда не обращал внимания на породу. Осенью его упавшие листья надо собирать с линии каждого пата[35]. Этой весной, когда на ветках только начали набухать золотистые почки, мне удалось пробить через его верхушку панчем[36] и спасти даблбоги[37].

Голос тренера, доносящийся сверху и сзади, кажется мягче, чем обычно, и даже легкая хрипотца, напоминающая нерастворившийся сахар в чашке с чаем, слегка убаюкивает. Он говорит:

– Мистер Воллас, скажите, пожалуйста, о чем вы думаете, когда замираете в верхней точке свинга.

– Я думаю о моем ударе. Я вижу, как мяч планирует прямо на флаг, мягко падает с легким обратным вращением и закатывается в чашку грина. Раздается вздох толпы и поздравления.

– Кто в толпе? Вы знаете кого-нибудь лично?

– Нет…. Хотя кое-кто есть. Моя мама. Она вооружена таким картонным перископом и кричит: «Потрясающе, Билли!»

– Она вас называет Билли?

– Так меня зовут, Дэйв. Вильям, Вилли, Билли, Билл.

Перестань называть меня «мистер Воллас». Ты обращаешься ко мне Билл, я называю тебя Дэйв. Так проще держать контакт наперекор ощущению бесстрастного мрака, возникающему от одного вида его рук – одна рука в перчатке, а другая голая, – которые даже не замечают веса клюшки.

– Видите еще кого-нибудь? Жену? Детей?

– Нет. Жена повезла няню домой, а все дети в летнем лагере.

– И что еще вы видите в верхней точке свинга?

– Я вижу, как я прогуливаю уроки.

Слова вылетели еще до того, как я успел подвергнуть их внутренней цензуре. В листьях кроны дерева надо мной стало тихо. Воробей скачет с ветки на ветку, как карандаш в знакомой детской раскраске, переползающий от одного номера к следующему.

В конце концов тренер кряхтит, чего он обычно никогда не делает.

– Сколько вы сыграли в последний раз?

– Вы имеете в виду тот последний раз, когда я считал?

– Ну, да.

– Сто восемь[38]. Но там еще было несколько удачных патов.

– М-да. Лучше вставайте. Если долго лежать на грине, на нем может появиться грибок. За этой травой очень сложно ухаживать.

Когда я встаю, он придирчиво осматривает меня и, обращаясь к невидимому собеседнику, хихикает:

– Сто восемь с удачными патами, а он не хочет продолжать брать уроки.

Я умоляю:

– Ну не навсегда прекратить – просто уйти на каникулы. Попробовать поиграть на других полях. Знаете, выйти в свет. Может, попробовать поле попроще. Или просто пойти на драйвинг рэндж[39] и отбить ведерко мячей. Знаете, научиться жить с той игрой, которая у меня есть. Получать удовольствие от жизни.

В его благородной неподвижности сквозит, мерцая, понимающий юморок, обветренное лицо смягчается, появляется подобие улыбки, так что на щеке можно разглядеть маленькую ямочку.

– Гольф – это жизнь, – мягко произносит он, и его зеленые глаза при этом расширяются, – а жизнь – это один большой урок.

Его рельефная мускулатура сливается с холмами и впадинами гольф-поля, раскинувшегося перед нами. Красные флаги на лунках протыкают далекий горизонт, а песчаные бункеры так надежно запрятаны, что их не увидать даже из далеких галактик. И я понимаю, что он прав, как всегда, абсолютно прав: за пределами гольф-поля нет ни жизни, ни пространства, а есть только бесконечное и ужасное падение в бездну.

– Если я не буду давать вам уроки, – продолжает он – как мне платить за уроки, которые беру я?

– Вы берете уроки?

– Конечно. Я делаю хуки[40], когда нахожусь под давлением. Как Палмер. Я слишком сильный. Любой раф слева – и я приплыл. У вас хороший толкающий слайс и такой проблемы нет.

– То есть вы хотите сказать, – едва осмеливаясь, спрашиваю я, – в каком-то смысле я вам нужен?

Он кладет руку мне на плечо. Кисть этой руки не загорела, потому что на ней обычно надета перчатка.

В момент прикосновения я становлюсь перышком, воздушным и расслабленным.

– Мистер Воллас, – говорит он, – ваш свинг многому меня научил. Мне все время кажется, что наши полчаса заканчиваются слишком быстро.

– Следующий четверг. Одиннадцать тридцать. ОК?

Мой тренер торжественно кивает:

– А пока поработайте над чипом. Вот здесь в тенечке.

Мысли, посещающие при свинге

«Бей мяч тыльной стороной левой кисти!» Это была первая относящаяся к свингу мысль, высказанная мимоходом (но не без любви!) тетей моей жены, которая за мгновение до этого вручила мне клюшку для гольфа. В то время мне уже исполнилось двадцать пять лет, и все эти годы я прожил в расположенном на отшибе райончике, жители которого принадлежали к среднему классу и знали о гольфе лишь понаслышке.

Для моих соседей гольф стоял в одном ряду с такими излишествами, как завтрак с шампанским или бесчисленные разводы зарвавшихся богачей. До этого я не только не держал в руке клюшку, но даже никогда не задумывался о тыльной стороне кисти. Однако, послушав тетю, я хорошенько подумал об этой части руки и при ударе выдрал огромный кусок дерна из ее лужайки.

Как много очарования и смысла в спорте, базовые инструкции которого настолько просты и противоречивы! Бейте вниз, чтобы мяч полетел вверх. Не напрягайтесь, и мяч полетит далеко. Заканчивайте свинг высоко, и он полетит прямо. Я читал Арнольда Палмера, который говорил, что надо представить неподвижный треугольник со ступнями в основании и головой в вершине. Ноги должны быть как кирпичи, советовал он, умалчивая при этом, какой должна ощущаться голова. Джек Никлаус считал очень важным легкий наклон головы вправо так, чтобы мяч и левый глаз оказались на одной линии. Гари Плэйер представлял, что через его тело проходит стальной прут, а сам он вращается на нем, как курица на вертикальном шампуре. Гэйл Ирвин недавно сказал, что ему кажется, что его руки и ручка клюшки скользят по воображаемому потоку воды. Сэм Шнид танцует вальс и представляет, что шлепает мячик по попе. А еще он утверждает, что при этом ему кажется, что его руки – это веревки. Недавно в телепередаче Ли Тревино заявил, что надо ускорять движение тыльной стороны кисти при ударе по мячу в сторону цели. Все эти соображения отбрасывают меня ровно на тридцать лет назад – в те годы, когда я только начинал играть. Без сомнения, то, что я пишу, отражает лишь мнение плохого игрока, который поздно начал играть и у которого плохо скоординированы глаза и руки. Но таких, как я, миллионы. Мы счастливо бьем шанками[41] и топами и при этом думаем, что играем в гольф.

Поэтому мои размышления о свинге вряд ли сделают более понятной телевизионную картинку, на которой флегматичный блондин без проблем бьет четвертым айроном на добрые 200 ярдов точно к флагу.