Плохая идея

В конце концов, я всегда знала, что если в кого-то и влюблюсь, то это будет Кир или кто-то круче него, ну как в настольных играх ДНД. Мой уровень сложности – Кирилл Жуков. На меньшее я не согласна, а большего пока не встречала. И мне грустно это признавать, но периодически я и правда в Кира влюблялась. Без признаний, страданий и прочего. Простая светлая влюбленность, щемящая грусть и вера, что, быть может, однажды рядом со мной будет такой человек. Я переживала эту фазу раз в пару месяцев, начитавшись любовных романов, а потом успокаивалась, и все шло своим чередом.

Кир – мой оберег от придурков. У таких, как Тимур, больше не было шанса разбить мое сердце. Они просто не проходили дальше фейсконтроля.

И наконец, мне двадцать, Кириллу двадцать пять. Я живу на его лоджии. Мы видимся минимум по шесть часов в сутки, и я никогда не думала, что скажу это, но из лучшего друга он превратился в занозу в заднице, от которой я мечтаю съехать.

И когда он будет жениться, я выйду к микрофону и скажу его жене: «Беги, глупая! Беги!» Я думала обидеться на то, что его сердце не свободно, но теперь я даже рада, что не была посвящена в эту тайну. Не хочу видеть идиотку, которая решила избрать себе в парни этого деспота. А впрочем, я ее и не видела. Видимо, боится прийти в гости и случайно оставить где-то неучтенный запрещенный законом волос. За такое в нашей «семье» жесточайше карают.

Уже месяц, как я ушла из дома. Сейчас середина ноября, впереди Новый год, а я не готовлюсь к зимней сессии. Вообще ни к чему не готовлюсь. Вместо этого привыкаю к новой реальности, и у меня не укладывается в голове бóльшая ее часть. Каждое утро я схожу с ума от шума снегоуборочной машины и света в панорамное окно.

На моей лоджии чертовски душно, а если выключить отопление – катастрофически холодно. Я лишена всех благ, комфорта и уже тридцать два дня не пью латте из кофейни. Я нищая. Мне пришлось убрать в чемодан всю мою красивую одежду, так что бóльшую часть времени я не вылезаю из флисовых костюмов и самых простых старых ботинок, которые не жалко. Просто потому, что ни одни мои сапоги не переживут пешую прогулку по каше из снега и песка. Да и в платьях в мороз я ходить не смогу. А все потому, что я работаю на низкооплачиваемой работе в сыром подвале и живу с тираном, которого мечтаю задушить подушкой.

– Просыпайся, уже семь! – В дверь лоджии с обратной стороны громко стучит мой сосед, и тут же сердце от гнева проваливается куда-то в живот с соответствующим этому болезненным спазмом.

И так каждое утро вот уже тридцать два дня подряд. У меня вошло в привычку просыпаться за пару минут до будильника и с ужасом ждать этого стука в дверь. Р-р-р-р-р-р!

– У меня есть будильник, дикарь! – кричу в ответ и накрываюсь с головой одеялом. Мне снилось что-то приятное… Я хочу обратно…

– Если бы это работало, мы бы никогда никуда не опаздывали, – кричит мой невыносимый сожитель.

Тишина.

– Кира! ПОДЪЕМ!

Невозможный человек, к жизни с которым никто на планете не приспособлен. Почему? Мы же лучшие друзья! Да даже не знаю, как это объяснить. Иногда мне кажется, что Жуков меня испытывает. Я как будто прохожу какой-то изощренный высокоуровневый квест[3].

Каждое наше утро начинается в гостиной, где Кир стоит у кухонной зоны, а я у дверей лоджии и мы смотрим друг на друга в немой битве за душ. Кто будет первым, всегда решает случай, потому что у каждого на этот счет свои несокрушимые доводы.

– Предупреждаю, я первая, иначе волосы высохнуть не успеют, – кричу это уже на бегу, прекрасно понимая, что Киру до двери ванной ближе, чем мне.

– Ну уж нет, я из-за тебя опоздаю. Ты там на полчаса!

Он ставит на стол теплую воду, которую пьет, как только открывает глаза. Как по мне – мерзость. Вода должна быть ледяной.

Три… два… один…

Я разбегаюсь, мы практически сталкиваемся плечами, но на моей стороне коврик, который выскальзывает у Кира из-под ног, он балансирует, цепляется за спинку дивана, я первая оказываюсь в ванной комнате и захлопываю дверь прямо перед носом злющего Жукова.

Да!

– Черт! – Я застываю перед душевой кабиной, в которой есть одна лаконичная полка, и она абсолютно пуста, если не считать декоративную зелень и уродливую статуэтку. Ни шампуня, ни бальзама, ни геля для душа. – Ты опять переставил все мои банки! Кир, сколько можно?!

В его ванной ничего нет. Я понятия не имею, где он хранит зубные щетки и пасту, потому что свои всегда нахожу в шкафу, и они там явно одни. Этот человек против визуального шума. Боже мой, серьезно? Это ванная! Не парадная зала!

– Не раскидывай их, и я не буду ничего переставлять. – Его голос так близко, будто он прижался к двери с обратной стороны.

Даже раздеваться неловко. Вообще оказалось, что жить со взрослым парнем – не то же самое, что представлять себе, как это будет. Он был катастрофически прав, когда говорил, что это плохая идея.

Сколько раз он забывал закрыть дверь спальни, потому что просто не привык это делать, и я видела его в чем мать родила? Бесчисленное количество раз. Сколько раз я бегала по своей лоджии в трусах и лифчике и только потом вспоминала, что меня видно из комнаты через окно и прозрачную дверь? Да вот только недавно привыкла к тому, что переодеваться можно только в ванной. И это лишь верхушка айсберга неловкости.

– Ладно, папочка! И где мне их искать? – кричу, открывая одну дверцу за другой.

– Вариантов не так много.

Кира шокирует количество моей косметики, плоек, фенов и кремов. Ну, точнее, только в первую неделю шокировало. Ко второй он уже просто начал раздражаться, а к третьей – устраивать мне «форд Боярд» по поиску собственных вещей. Стоит один раз не разобрать сушильную машину, и можно не надеяться что-то найти. Не помыла капучинатор – пей американо, у тебя тут нет прислуги, Кира. Что? Не знаешь, как мыть полы без робота-пылесоса? Познакомься, это швабра. Хочешь бутерброд с сыром – заработай на него. А самое ужасное, что бы я ни захотела, он говорит одно и тоже: ну так попроси. Ну так скажи прямо. Я не понимаю намеков, Кира.

В моей семье так было не принято. Я не привыкла просить! Я, наоборот, была той, кто все решал (да, за папин счет), но это детали. Я даже сама записывала отца к врачу, а потом еще и отвозила его на прием, если у его водителя был выходной. Как же сложно быть сильной и независимой без денег. Унизительная участь попрошайки.

– Шампуни должны быть в душе! – кричу, глядя на свои банки, стоящие в большом шкафу, дверцы которого сливаются со стеной под бетон, чтобы никто в случае чего не позарился на добро Кирилла.

Разумеется, его полотенца и бритвенный станок – это ценность, достойная маскировки. И все-таки: где его зубная щетка?

– Достать их – минута. – Голос так же близко.

Проваливай, проваливай, Кирилл.

– Минута моего времени!

– Мы дольше ругаемся, уже бы давно вымыла голову!

– Наивный, – вздыхаю, сгребаю шампунь, маску, остатки кондиционера, которые вымываю из банки водой, расческу для душа и иду в кабину.

Почти сразу раздаются шаги по ту сторону, наконец-то.

Нет, в целом мы очень неплохо ладим. Идеальные соседи, за исключением пары важных мелочей. Настолько важных, что иногда я подумываю о том, чтобы позвонить его маме и сказать, что ее Кирюшенька себя плохо ведет.

Когда открываю двери ванной, Кир уже стоит в дверях со злобным видом и сверлит меня взглядом, мол, могла бы и побыстрее.

– И тебе доброе утро!

Привстаю на цыпочки и чмокаю его в щеку, а Кир замирает на месте, нервно сглатывает и смотрит на меня самым строгим из своих нравоучительных взглядов. Всегда так делает. Он терпеть не может меня, мое присутствие в квартире, мой бардак, но мы оба знаем, что в ближайшее время ничего не изменится. И я каждый день клянусь себе, что скоро это закончится и мы непременно вновь станем друзьями. Или убьем друг друга. Одно из двух[4].

– Я из-за тебя опоздаю на работу, – ворчит он.

– Дольше вздыхаешь. Уже бы был в душе, – пожимаю плечами.

Зря я так, конечно. Нам все равно выходить одновременно.

– Сразу бери свои плойки, фены и сушись в гостиной, чтобы я вышел, а ты уже готова!

Кир говорит это таким учительским тоном, что у меня от злости в животе появляется ноющее чувство, какое бывает, когда уже не можешь держать себя в руках и вот-вот заорешь. Он это специально, просто чтобы я психанула и сказала, что возвращаюсь домой.

Но спорить нечего. Иду в ванную, сгребаю весь свой арсенал и ухожу с самым беззаботным видом.

– И убирай! Свои! Бутылки! – кричит он мне вслед.

– Мне. Так. НЕУДОБНО!

– Ты живешь у меня!

– Я скидываюсь на коммуналку!

Он с рычанием хлопает дверью, я швыряю плойки на диван и плюхаюсь туда сама. Не буду уточнять, что явно трачу на наш быт меньше, чем сосед, поскольку Кир покупает продукты, зато я из них научилась худо-бедно готовить. В целом он ведет себя как типичная мачеха из сказки, запрещая существование даже малейших следов моего проживания в квартире. Кто это выдержит?

Разве что человек с маленькой зарплатой, которой едва хватает на оплату лоджии и подписки на фейсап. Ну и тот, кого сразу же заберут домой, стоит только заикнуться о переезде из квартиры Кира. Его родители тоже вступили в игру и настаивают, чтобы их сын меня опекал. На руку ли мне это – не знаю. Честно говоря, меня проживание тут напрягает меньше, чем его. Да, мне плохо, грустно, не хватает предметов роскоши типа… кондиционера для волос или альтернативного молока, но я смогла бы и дальше жить с Киром. А он со мной нет, и это корень всех проблем.

Шум воды из ванной прекращается.

– Я не слышу, чтобы жужжал твой фен! – кричит Кир.

– Р-р-р-р-р!

Мой вопль смешит соседа, а потом снова начинает шуметь вода.

– Ты тиран!

Месяц в доме Жукова – и я научилась делать укладку за пятнадцать минут. Краситься в машине. Одеваться удобно, потому что с работы мне идти пешком полтора километра. И варить кофе в рожковой кофеварке.

Высушив голову, я накручиваю волосы на мягкие бигуди, а сама иду включать кофе-машину. К моменту, когда Кир появляется, на ходу вытираясь полотенцем, на столе уже стоят две чашки мерзкого пойла, на большее я не способна, у моего сожителя получается куда лучше. Возможно, я недостаточно прессую в рожке кофе, а может, прессую слишком сильно? Да какая разница, на третий день там все равно уже окаменелая субстанция, неужели только до меня дошло, что кофемашина сама прекрасно все прессует, просто нужно подождать! Хотя, возможно, я не поняла, как эта штука работает[5].

– Выходим через пятнадцать минут, – строго говорит он.

– Да, сэр. – Изображаю шутливый поклон.

Кир закатывает глаза и толкает в мою сторону через стол тарелку с овсянкой.

Мы оба не любим овсянку и, сунув в рот первую ложку, дружно не можем сдержать спазм мышц, выдающий глубокую неприязнь.

Все началось две недели назад, когда Кир сказал, что если нет денег, то можно экономить на завтраках, и предложил мне есть кашу за двадцать рублей, сваренную самостоятельно. Я согласилась, это было делом принципа, и, разумеется, от меня поступило ответное предложение: завтракать вместе, ведь это так рационально и правильно – есть овсянку. Я увидела по лицу соседа, как ему это не нравится, как он страдает, и с тех пор каждый вечер ставлю на мультиварке таймер, чтобы в семь тридцать утра мы оба ели разваренную, густую, тошнотворно склизкую кашу.

Я жду, когда Кир скажет, что больше не может это терпеть, и выставит меня за дверь, но этого почему-то не происходит. Он ждет того же самого от меня[6] и явно недоумевает, почему я до сих пор этого не сделала.

Я младший ребенок в семье. Жила в тепле и достатке, занималась всевозможными хобби, спала, в конце концов, на большой комфортной кровати в собственной спальне минимум восемь часов в сутки и пила чертов латте из кофейни каждый день… теперь живу на лоджии, работаю в сыром подвале, ем жуткую овсянку. Я не делала маникюр уже месяц. Наращенные ресницы выпали, а те, что оставались, я сняла остатками ремувера, привезенного из дома, и забыла о них как о счастливом розовом сне. У меня вот-вот закончится крем для лица, и я не имею понятия, как найти на него деньги. И каждый день я хочу сказать моему отцу, что он святой человек, раз содержал такую неприлично дорогую дочь. Только он со мной, увы, не разговаривает.

– Поехали.

Кир со мной не церемонится. Но так мне и надо.

– Иду. – Я натягиваю серое худи, снимаю бигуди и минуту радуюсь красивой укладке, пока Кир не кидает в меня шапкой.

– Ненавижу шапки…

– Жаль, что у тебя нет денег на антибиотики, – смеется Жуков.

Конечно, он бы меня не бросил в болезни, раз уж в здравии не бросает, но я не выдержу насмешек. Я вообще понятия не имела, что он умеет насмехаться. А еще я понятия не имела, сколько стоят антибиотики, так что да, мне страшно заболеть. Моя жизнь – отстой.

Натягиваю угги, пуховик и плетусь в лифт, который привозит нас к подземной парковке. Доставка до работы – большой плюс моей новой жизни. Дорога назад – большая проблема.

– На выходных еду в поход, – говорит Кир, поглядывая в зеркала заднего вида.

– Возьму ночные смены, чтобы не скучать, – ворчу в ответ.

– Как раз заработаешь на счет за отопление. Лоджия обходится нам недешево.

– Отключу его, заболею и умру от пневмонии, хочешь?

– Твой призрак все равно не оставит меня в покое, а в душе будут изо дня в день появляться маски, кондиционеры, бальзамы, фиолетовый, мать его, шампунь…

– А нечего было его брать и мазать на себя.

– Он попал мне под руку. И это было не смешно.

– Смешно.

Мы говорим с таким серьезным выражением лица, не повышая голоса, не добавляя тону щедрой порции сарказма, будто муж и жена, смертельно друг от друга уставшие, и будто на заднем сиденье находится наш несчастный ребенок, ради которого нужно делать вид, что все хорошо.

Не будет никаких ночных смен, я это, к сожалению, заранее знаю. Зато я проведу пару дней сама с собой – такое выдается крайне редко, и я не могла и подумать, что однажды захочу избавиться от Кира, а не телепортироваться к нему через телефонные провода. А еще пойду спать на его роскошную кровать с ортопедическим матрасом. Спасибо ему, конечно, за диван, но это все-таки едва ли пригодно для ежедневного сна. Но лучше надувной подстилки, что он выдал мне в первую ночь, кто же спорит?

Машина тормозит, а я все не решаюсь выйти. На улице холодно, сыро и все еще темно. А я устала и хочу спать до обеда. И жутко мечтаю о латте или капучино из кофейни, расположенной в одном здании с местом моей работы. Горячий стаканчик кофе сделал бы мой день лучше. Даже стыдно, что мне нужна такая мелочь. Особенно когда из красиво украшенных дверей выходит девушка с большущим стаканом, который, должно быть, стоит целое состояние.

– Эй! – Голос Кира становится мягче, он тычет меня пальцем в плечо.

Я разворачиваюсь к нему и протягиваю мизинец, он обхватывает его своим. И мы улыбаемся. Это временное перемирие между нами, внегейминговое общение в череде раздражающих партий, где мы двое просто тихо друг друга не перевариваем, играя за разные команды.

– Мы совершенно несовместимы, – смеюсь я.

– О да… Кто бы мог подумать. Когда-то ты всерьез задумывалась о браке со мной.

– Ты просто не создан для жизни с девушкой. Хотя после меня любая девушка покажется тебе благом! Веришь?

– Вот в это охотно верю. Жду не дождусь, когда в квартире для нее появится место.

– Так вот почему я с ней все еще не знакома… – Я закатываю глаза и морщусь. Рука затекла, но если отпущу ее, то перемирие закончится. – И не так уж и много в доме моих вещей. Это даже не десятая часть.

– Мы же не будем сейчас спорить? – Кир смеется, я тоже.

Я устаю сидеть и прижимаюсь лбом к его лбу, наши шапки достаточно мягкие, чтобы мне было удобно и захотелось закрыть глаза.

– Иди уже. – Его слова касаются моей кожи теплым дыханием. Это удивительно уютно, как всегда. – Хорошего дня.

– И тебе.

Я отстраняюсь, глажу Кира по щеке, сожалея, что совсем скоро он снова перестанет меня терпеть. Выхожу из машины, почти ощущая, что день стал чуть светлее. Он уезжает, а я еще какое-то время стою у обочины и смотрю на мелькающие в сумерках фары машин, пока не начинает вибрировать телефон в кармане. Перевод от Кирилла Игоревича Ж. Сообщение: «Выпей уже свой кофе, возьми самый большой стакан».

Ладно. Вот теперь я даже могу заплакать. Никто никогда не был добр ко мне просто так, кроме разве что родителей.

А теперь главный вопрос: кто Кирилл вообще такой? Брат? Хм… может, романтичнее – сводный брат? Ах нет, он сын маминой подруги? Или сосед по лестничной клетке? Может, он мой преподаватель? Друг моего старшего брата? Или просто друг?

Эта история началась задолго до нашего с ним рождения – после рождения наших пап. Это история о дружбе, любви и расставании. И если нам что и вдалбливали с детства в головы, так это то, что друзья должны оставаться друзьями и не может быть никакого сосуществования на одной территории, никакой любви, никакого брака. Это все однозначно плохая идея. Самая плохая в мире.

Примечания от Кирилла Жукова

3. И ты даже не представляешь, насколько права.

4. Вот тебе моя реальность: каждый раз, когда ты целуешь меня в щеку, я задумываюсь о том, что было бы, ответь я на поцелуй и… скажем, прижми тебя к стене. Почему? Потому что это похоже на чертову провокацию, в которой ты, к сожалению, «ничего такого не видишь». Жаль, что я слишком хорошо для этого воспитан… Или достаточно терпелив. И нет, я не ненавижу тебя и ты мне совершенно не мешаешь. Кроме тех случаев, когда плетешься в ванную в одной футболке, спадающей на одно плечо. Это немного убивает.

5. Кофе. Меняют. После. Каждой. Чашки. Кира. А не раз в три дня. И я тебе это говорил. Поэтому и получается мерзкое пойло, но если я стану готовить за тебя и однажды уеду, то ты сляжешь с отравлением.

6. А если бы ты меня спросила, ответ тебя бы удивил. Но о чем это я? Это же слишком сложно.

Глава 2. Бабушка и дедушка

В главной роли Кирилл Жуков

Когда мне было пять лет, моя бабушка вышла замуж за своего соседа по даче, дедушку Киры. Не то чтобы это кого-то удивило. Папа говорит, они флиртовали всю жизнь, с тех пор как овдовели. Дед Витя копал бабушке Нине картошку, она выращивала для него рассаду, и они были действительно близкими друзьями. А потом поженились, убрали забор между дачами, превратив два участка в один большой, и зажили душа в душу.

Я даже смутно припоминаю их свадьбу – пышное массовое гулянье. Торжественное сжигание забора. И нарисованный от руки плакат «Жуковы-Васильевы».

Наши папы к тому моменту уже давно дружили, а после того как породнились – сблизились окончательно. Общие праздники, общие хобби, общий бизнес. Они продолжили традицию и купили в поселке неподалеку от города два соседних участка, и, кажется, это было исполнением их большой мечты. Папы в нашей семье, честно говоря, слишком друг к другу привязаны. Лучшие друзья.

Это могла бы быть чудесная история любви и дружбы. Клан Жуковых-Васильевых мог бы стать огромной счастливой семьей, а мы с Кирой, возможно, звали бы друг друга братом и сестрой. Возможно. Если бы брак деда и бабушки не рухнул спустя несколько лет, сделав их кровными, лютыми, страшнейшими врагами. Что стало причиной развода – для нас до сих пор загадка. Но с тех пор начался полный бардак. Папы разрывались меж двух огней. Мы все праздники отмечали по два раза: сначала в доме бабы Нины, потом в доме дедушки Вити. Если его не звали на наши дни рождения, а ее звали – он обижался. Если не звали никого – обижались оба. Если позвать обоих – обижалась бабушка. В семье Киры было то же самое, только наоборот.

Постоянные скандалы, обиды, выяснение отношений. Дележка дачи, купленного в браке гаража и велосипеда. Бабушка Нина вкопала новую зимнюю резину деда в клумбу перед его домом, презентовав это как идеальную ограду, а дед в свою очередь подал заявку в передачу «Жди меня» с ее фотографией и дал в газеты объявления: «Ушла из дома и не вернулась, никого не узнаёт в силу недуга».

Забор на дачу возвращали торжественно, с фанфарами. Правда, началась дележка территории. Вечером дед закапывал его так, чтобы виноград остался на его стороне, а утром бабушка выкапывала ямы под новые столбы, потому что грядка с баклажанами должна была достаться ей.

– Девушки, Кирюша, приходят и уходят, а друг… Друг – это навсегда. – Вот что я слышал и от своего отца, и от отца Киры с тех пор, как случился великий раскол наших кланов. – Не мешай одно с другим, худо будет. Жена – это жена. А друг – это друг. Думаешь, я с матерью твоей дружу?

Потом мы слышали напряженное: «Кхе-кхе», и папа больше не говорил ни слова. Впрочем, мама разделяла мнение, что больше наши семьи не должны родниться никогда, потому что бабушка и дед устроили нам кошмарные десять лет. И моему брату, и сестре Киры, и нам всегда вбивали в голову, что Жуковы и Васильевы – это Монтекки и Капулетти, только без кровопролития. И с нездоровой привязанностью друг к другу наших отцов-неразлучников.

Никому не советую упоминать при бабушке не к месту слово из четырех букв, начинающееся на «в» и заканчивающееся на «я».

ВИТЯ

Слово – сатана.

Слово – проклятие.

Когда дед завел свинью и назвал ее Ниной, крики бабушки были слышны примерно на две сотни километров в округе. С тех пор все Васильевы были отлучены от ее дома, хотя прежде она в них души не чаяла, а Киру считала внученькой. Дед же, будто чтобы показать, что он-то во всем лучше «этой сумасшедшей», наоборот, старался с Жуковыми дружить.

Мы сходили с ума, не зная, как себя вести, и я не могу отрицать: отношения – это катастрофа, когда в них замешано нечто большее, чем просто два человека. Но если Кире с детства вбивали, что самое главное – не пошатнуть нервы отца и не рисковать его дружбой с моим, то я мудрость впитывал сам. И вот что я вынес из жизни с Васильевыми: говорить. Самое главное – уметь говорить.

Потому что я знал, что баба Нина до сих пор любит «проклятущего Васильева». Я видел его фото в ее тумбочке. И я догадывался, что если бы они спокойно поговорили – не было бы никаких проблем. Только в дедушке Вите было слишком много обид, он виртуозно жонглировал недомолвками и молча уходил от ответов. А бабушка была так непомерно горда, что ей проще было дотащить четыре колеса от «нивы» и вкопать в едва оттаявшую весеннюю землю, чем сказать: «Выйди во двор, старый дурак, и скажи мне в лицо все, что думаешь».

Пугающая черта семьи Васильевых – молчать. Терпеть. Скрывать эмоции. Порой мне казалось, что я один это замечаю. Но что они могли сказать с уверенностью, так это ряд предупреждений о невозможности повторного породнения наших семей. Если бы с нас могли взять клятву на крови – взяли бы, но это, кажется, незаконно.

Каждый раз, когда маленькая Кира, насмотревшись мультиков, где принцесса в финале выходит замуж за принца, тащила мне дедов свадебный/похоронный пиджак, мы слышали одно и то же:

– Даже не вздумайте. Второго развода наша семья не переживет.

Это было легко выполнимое условие, когда Кире было пять. Абсолютная ерунда, когда ей стало двенадцать. Сомнительно, но уже не так уж и странно, когда исполнилось шестнадцать. А потом все труднее и труднее с каждым годом. По необъяснимой причине мы нашли друг друга. Я не подружился ни с кем из Васильевых так, как с ней. Она не нашла единомышленника ни в одном Жукове.

Мы почему-то были всегда друг другу нужны, и до определенного момента я и не думал, какая это тяжкая ноша – дружить с этой прекрасной, остроумной девушкой. Жаждущей протянуть любому руку помощи, не спящую ночами, чтобы досмотреть документалку про работу атомных электростанций, готовящую пугающие на вид бутерброды. Эта девушка могла за пять часов приехать в аэропорт, чтобы точно не пропустить мой рейс, когда я ненадолго возвращался в родной город. Не умела принимать комплименты и знаки внимания (что всегда приводило меня в бешенство), окружила себя непробиваемой стеной недопониманий, странных прилипал-друзей и одиночества. Нуждалась в случайных знаниях, в друзьях, любви родителей. Избегала искренности, потому что всегда жутко боялась болезненной правды.

Она могла бы стать первоклассной диснеевской принцессой с длинными светлыми волосами, красивым лицом и прекрасным голосом, только на ее зов собирались бы не белочки и птички, а бездомные, юродивые, бродяги и хромые собаки.

Я мог бы каждый день говорить ей, что она самое удивительное существо на свете, и, быть может, однажды убедил бы ее в это поверить. Только она жила в другом городе, была слишком привязана к семье и собиралась провести всю жизнь там, где в ней почему-то нуждался буквально каждый. Я не уверен, отдавала ли себе Кира в этом отчет.