Покаяние

Мария Элена и Парадайз забрасывают Нору вопросами («За что тебя посадили? Что ты сделала? Первый раз?»), но она не отвечает, и они теряют интерес. Если она, как и Жаклин, собирается молчать о том, что сделала, то и насрать. Молчать о своем преступлении – не то же самое, что похоронить стыд, и, что бы она ни делала, ей не удастся соорудить тихую гавань и спрятаться в ней от последствий своих действий. Они возвращаются к разговору, Жаклин возвращается к книге, и никто больше не обращает внимания на новенькую, которая взбирается на свою койку и ложится лицом к стене, свернувшись в калачик, как собака, пытающаяся сделаться как можно меньше.

Девочки догадываются, что Нора выросла в доме, где у нее своя комната, что по выходным она ходит на тренировки по футболу, а ее мама водит минивэн. Может, они даже на лыжах катаются всей семьей. Глядя на нее, они представляют себе занятия фортепиано, поездки на каникулы и новую одежду к школе. Каждое движение выдает россыпь зацепок о ее прежней жизни. У нее ровные белые зубы, ее регулярно навещает отец, и они, плывя за ней в облаке сладкой ванили, практически чувствуют запах капкейков, которые мама, наверное, печет ей на каждый день рождения. Раньше у Норы были привилегии, которых не было ни у одной из остальных девочек, привилегии, которые они презирают, но с которыми ни за что не расстались бы так легкомысленно, как это сделала она. Их догадки подтверждаются, когда адвокат приходит к Норе в третий раз – очевидно, не государственный защитник по назначению суда, а адвокат, на которого у ее родителей, судя по всему, есть деньги.

Правда, здесь Нора одета в такие же ношеные штаны, как у всех, занимается в одном со всеми классе с теми же учителями. Девятиклассники проходят азы математики, двенадцатиклассники тоже. Из естественных наук – только здоровье человека, ни химии, ни физики, ни биологии. В средней школе Нора учила испанский, но здесь его не преподают. На западе Колорадо латиноамериканцы составляют всего двадцать процентов населения, но больше тридцати процентов их детей здесь, и они и так говорят на испанском дома. Но даже если бы они не знали испанского, государство не оплачивает малолетним преступникам изучение иностранных языков. Раз в неделю – изобразительное искусство. Хорошо, что Норе нравится рисовать, потому что альтернативы нет. Никакой керамики, лепки или фотографии: расходные материалы для этих занятий слишком дорогие. В свободное время дети смотрят тот канал, на который настроен телевизор. «Нетфликса», «Прайм-видео» и ютуба нет. Телевизор заперт в металлической клетке, но иногда, если кто-нибудь просит, охранник переключает канал. За это порой приходится оказать услугу, обычно – на лестничной клетке, где нет камер.

Все девочки знают: несмотря на то, что здесь Нора от них не отличается, в суде ее привилегии снова дадут о себе знать. Кое-кто нещадно над ней издевается, и она думает, что стала их новой мишенью, но на самом деле большинство девочек боятся. Все они травят других и сами подвергаются травле. Каждый день Нора плетется из спального помещения с четырьмя бесцветными стенами на завтрак, где все теснятся за столами, а потом – на занятия, где изучают то, что она проходила в шестом классе. Она упирается взглядом в пол или в стену. Когда она ходит, то держит руки за спиной, сложив большие и указательные пальцы ромбом, чтобы охранники видели, что в руках у нее нет ничего запрещенного. Она не просит ни добавки, ни дополнительных материалов для рисования, ни переключить канал. Она по-прежнему молчит. Если бы не алые волосы, она сливалась бы со стенами. Она почти невидимка.

Один из гособвинителей, толстый мужчина с красными щеками и высоким голосом, сказал в суде, что Нора не желает сотрудничать со следствием, но это не так. Она соблюдает правила, делает все, что от нее хотят, только на вопросы не отвечает. В пластиковом контейнере под кроватью она хранит лист бумаги, на котором нарисовала календарь. Она смотрит на него каждое утро после пробуждения и каждый вечер перед сном, гадая, когда выйдет отсюда, и, зачеркивая крестиком очередную клеточку, означающую новый день, надеется, что он будет последним. Обычно такие центры – только этап пути, но Нора еще не знает, что пробудет здесь куда дольше остальных девочек. Некоторых через семь или десять дней заключения выпустят: либо ждать суда под надзором родителей, либо, в случае мелких правонарушений, освободят условно-досрочно. Другие, как Нора и ее сокамерницы, либо слишком опасны, либо неоднократно судимы и останутся здесь до суда. Центр делится на два сектора: один – этот следственный изолятор, другой – воспитательная колония для уже осужденных и заключенных под стражу несовершеннолетних, но Нора с сокамерницами видятся только с девочками из изолятора. Мальчиков они видят редко, а с детьми из воспитательной колонии вообще не пересекаются. Все, что происходит за пределами их мирка, – тайна.

В свободное время девочкам, которые хорошим поведением заслужили все возможные послабления, разрешается находиться в комнате отдыха своего отряда, смотреть заключенный в клетку телевизор, играть в настольные игры или рисовать. Однажды Нора рисует брата. По бокам у него мини-ракеты, из каждой вырывается пламя и дым. Его длинные растрепанные волосы развеваются по ветру, под костюмом супергероя выпирают мышцы. Он сдвинул брови, силясь догнать злодея вдалеке. Карандаш Норы зависает в воздухе: она думает, нужно ли ему что-то типа бэтмобиля или для этой его версии достаточно, к примеру, суперскорости.

– Я спрашиваю, это что, твой брат? – Гремит голос Марии Элены. Она, кажется, раздражена. – Которого ты застрелила?

Парадайз, стоящая рядом с Марией Эленой, шепчет что-то ей на ухо, а затем, глядя на Нору, смеется, и они уходят. В прачечной что-то напутали, и Мария Элена в бордовой толстовке, а не в синей, как все остальные. Возможно, такие носят девочки в другом отряде или мальчики. А может, даже мальчики из воспитательной колонии. Мария Элена идет словно кинозвезда, покачивая бедрами, – может, это потому, что ей вдруг досталась бордовая толстовка. Жаклин, которая раскладывает рядом с Норой солитер, улыбается и говорит: «Хорошо у тебя получилось», но чары рухнули, и карандаш безвольно осел у Норы в пальцах.

Вдруг на плечо Норы опускается рука и сжимает его, и она вскакивает. Это охранник, тот, что помоложе. В основном они усатые и седые или, если это женщины, с плохо окрашенными волосами, но этот стрижется ежиком, потому что хочет служить в армии. Мускулы у него на руках вздуваются под формой, которая ему явно мала: наверное, все свободное время он проводит в тренажерном зале.

– Вставай, – говорит он. – К тебе адвокат.

Он хватает Нору за локоть и оттаскивает от рисунка. Этот охранник никому из девочек не нравится. Его крошечные глазки так и бродят за ними, голова на толстой шее поворачивается как у ящерицы. Нора, ища поддержки, оглядывается на Жаклин, но та показывает синяк на руке и переводит взгляд на охранника. Те девочки, которые здесь уже достаточно давно, знают, что он из тех, кто ожидает от тебя услугу за переключенный канал, а иногда он ожидает, что ты окажешь ему эту услугу вообще ни за что.

Он не надевает Норе на талию цепь, как в те дни, когда она должна ехать в суд. В такие дни он всегда затягивает цепь слишком туго и улыбается. Она не разговаривает и потому не может пожаловаться, но уже знает, что все равно бы не могла. Теперь она бдительна, бдительнее, чем когда ее только арестовали, но сохраняет отрешенное выражение лица и скрывает свои чувства от окружающих. Когда охранник слишком сильно сжимает ей локоть, она не говорит ни слова. Она делает вид, что ей не больно, и ведет себя так же, как и всегда: молчит.

5. Октябрь 2016 г

Спустя двенадцать дней после того, как Дэвид колотил в ее дверь, Мартина направляется из своего офиса на Главной улице к дому Шиханов и морщится, проходя мимо церкви Иоанна Крестителя. Всплывает воспоминание, как Энджи бьет себя по лицу, и звучный шлепок застревает в голове, словно навязчивая мелодия. Голос отца Лопеса, читавшего Отче наш, почти не дрогнул, и никто из группки скорбящих, кажется, не удивился, потому что это горе объяснимо. Матери не должны хоронить детей. Мартина даже не могла представить, что будет дальше, как Дэвиду и Энджи продолжать жить. Дэвид утверждает, что Нора любила Нико, что они были практически как близнецы и что она ни за что бы не причинила ему зла. Но ведь причинила. И еще как. И даже если бы Мартина попыталась заявить в суде, что выстрел был случайным, она знает (и Энджи тоже должна это знать, пусть Мартина поначалу и старалась выражаться как можно деликатнее), что случайным он не был. Было три выстрела, каждый точно в цель. Жить с этим знанием – все равно что переплывать темное озеро в кандалах, как у Норы, это слишком сложно осознать, даже если ты не тот, кто силится остаться на плаву.

Дойдя до дома Шиханов, Мартина поражается, насколько он обшарпанный. Ливия, которую она знала, пришла бы в ужас, если бы увидела, что ее прежний дом в таком состоянии. Ветки тополя достают до самой крыши и тянутся выше, так что, если пожар дойдет до города, дом тут же загорится. Переросшие можжевеловые кусты теснятся по обеим сторонам дорожки и у крыльца, ядовитые ягоды валяются на упавших с тополя листьях – синее на коричневом. Дом Делука в викторианском стиле (как и у Мартины, тоже пережиток расцвета лоджпольских рудников в 1890-х годах) никогда не отличался великолепием, но Ливия всегда вела его той же твердой рукой, какой воспитывала Энджи и Диану. Можжевеловые кусты она могла обкорнать в два раза больше необходимого, но краска на деревянной обшивке и уютных ставнях никогда не была такой облупившейся, по крайней мере не так, как сейчас. Этот лиловый дом кажется еще меньше и неказистее из-за соседних домов – оба новые, построенные на нездешние деньги, и ради того, чтобы дать место этим дворцам, куда владельцы приезжают в отпуск раз в год, сровняли с землей кусочки местной истории. Усталое кресло-качалка с порванным плетеным сиденьем покачивается на ветру на веранде, будто убаюкивая ребенка из канувшего в Лету прошлого Дэвида и Энджи.

Дэвид открывает дверь прежде, чем Мартина успевает постучать. Он в форме, на поясе – пустая кобура, на лице – раздраженное выражение. Мартина взглядывает на часы – не опоздала ли? – но она вовремя.

– Ты бегом бежала? – спрашивает он.

Она выдавливает было смешок – кажется, это самая вежливая реакция, – но выходит фырканье, и она прикрывает рот ладонью.

– В смысле ты, кажется, запыхалась, – говорит Дэвид.

Мартина действительно дышит тяжело, в груди болит, но это уже давно не новость. Изжога из-за всего этого стресса не отпускает. Она делает глубокий вдох, чтобы успокоить легкие.

– Просто воздух холодный.

– Понятно, – говорит Дэвид. – Мне, ну, через несколько минут на работу.

Он провожает Мартину в кухню, где за столом сидит Энджи, сжав губы в линию и обхватив ладонями пустую кружку так, будто в ней горячий кофе и об нее можно согреть руки. Мартина гадает, не прервал ли ее приход ссору; всякий раз, когда она встречается с ними, они как будто не только охвачены горем, но сейчас начнут орать друг на друга либо только что закончили. Она никак не может понять, злятся ли они на Нору или же друг на друга. Или вообще на весь мир. Дэвид, собираясь уходить, натягивает и застегивает пуховик, а Мартина садится и вытаскивает из портфеля предварительную смету расходов.

Обсуждение расходов – самая неприятная часть Мартининой работы, хотя бесплатно она отработала больше дел, чем за деньги. Если она и берет деньги с клиентов, то всегда меньше изначально оговоренной суммы, особенно если они, как ей кажется, не могут позволить себе ее услуги. Голос Сайруса, который ей обычно нравилось слышать, до сих пор звучит у Мартины в голове, напоминая, что она не бесплатное бюро юридических консультаций, что она окончила юрфак не затем, чтобы работать исключительно pro bono. Она делает еще один глубокий вдох – не чтобы втянуть в легкие воздух, а чтобы успокоиться: хоть она и будет вести дело Норы бесплатно, то, что она сейчас скажет, повергнет Энджи и Дэвида в шок. Они уже знают об обвинении в убийстве первой степени: окружной прокурор официально выдвинул его на прошлой неделе, ходатайство о возбуждении дела в отношении несовершеннолетней, по сути, формальность, поскольку он ясно дал понять, что никаких послаблений Норе не будет. Такой вот ярый борец с преступностью. А вчера он объявил новость еще хуже: хочет направить дело Норы из суда по делам несовершеннолетних в окружной суд, чтобы ее судили как взрослую. Гилберт Стаки постоянно терроризирует адвокатов, их подзащитных и судей, пользуясь всеми своими ста девяносто пятью сантиметрами роста и массивным телом, отягощенным пузом, которое отросло от того, что он годами глушил виски на своем ранчо. Мартина дождаться не может, когда он помрет от инфаркта, вызванного высоким холестерином.

Дэвид и Энджи не знают, что защита подозреваемого в убийстве в среднем стоит от двухсот до четырехсот тысяч долларов, но Мартина знает, что таких денег у них нет.

– Четыреста тысяч долларов, – говорит Дэвид. – Твою мать. У нас нет… – Он опускается на стул, и все его тело оседает, как продырявленный воздушный шарик. Он тянется взять Энджи за руку, но та отшатывается и укоризненно смотрит на Мартину.

– Я думала, ты не возьмешь с нас денег, – говорит она.

– Я за свои услуги не возьму, поэтому сумма будет меньше. – Усилием воли Мартина заставляет себя не ерзать на стуле. – Но вам придется оплатить судебные издержки, работу экспертов, которые будут свидетельствовать в пользу Норы, и работу других адвокатов, которых нужно привлечь.

– Насколько меньше? И что за другие адвокаты?

– Такие дела – не мой профиль. Я не смогу вести дело без консультаций со специалистами. И поверьте, вам не надо, чтобы я вела его без консультаций со специалистами.

– Но насколько меньше? – повторяет Дэвид.

– Думаю, выйдет где-то сто – сто пятьдесят тысяч долларов.

– У нас столько нет, – говорит Энджи. – Мы едва сводили концы с концами еще до того, как Нико заболел, а потом мы почти все сбережения потратили на его лечение. А Дэвид не так много зарабатывает, он ведь рейнджер. Как был всегда рейнджером, так им и остался.

Дэвид убирает руки со стола и скрещивает их на груди.

– Ты не работала с тех пор, как Нико поставили диагноз.

Они свирепо смотрят друг на друга с разных концов стола.

– Я постараюсь сократить расходы, насколько смогу, – говорит Мартина.

Их глаза полыхают гневом, и она встает, надеясь уйти до того, как Энджи с Дэвидом взорвутся, но уже поздно. Из-за стресса от случившегося или же они просто несчастливы в браке – сложно сказать.

– Это ты виноват. Это твой пистолет.

– Он лежал в сейфе.

– Кто угодно мог подсмотреть код, когда ты закрывал сейф после работы. Ты не особо осторожничал. – Энджи мнет одну ладонь второй, а потом сцепляет пальцы, будто пытаясь удержаться, чтобы не ударить Дэвида, как она тогда ударила себя.

– Мне что, надо было выгонять всех из комнаты, как только я приходил домой?

Энджи пожимает плечами.

– Даже если так, код – это даты их рождения. Кто угодно бы догадался.

– Нора бы так не поступила, если бы ты уделяла ей хоть половину того внимания, которое уделяла Нико. – Лицо Дэвида перекашивается так, будто он пытается согнать с него мошку.

– Ты серьезно? Ты считаешь, я любила Нико больше, чем Нору?

– Ты сама знаешь, что так и было.

– И ты думаешь, что она это сделала нарочно? Потому что злилась на меня? – Энджи говорит медленно, будто взвешивая каждое слово, обдумывая, как оно звучит и какое несет значение.

Мартина собирает бумаги и осторожно засовывает их обратно в портфель.

– Ты всегда любила его больше. Ты ясно дала понять. Господи, да ты любила его больше, чем меня. – Голос у Дэвида уверенный и бесцветный.

– Я пойду, – говорит Мартина, не уверенная, что они ее слышат. – У вас личный разговор, а расходы мы можем обсудить потом. Завтра я встречаюсь с Норой, мне нужно рассказать ей, какие обвинения выдвинул прокурор, и объяснить, что он собирается отдать ее под суд как взрослую.

Энджи и Дэвид не сводят глаз друг с друга и не смотрят на нее, когда она направляется к двери.

– Ты решил, что я люблю его больше, потому что я столько ухаживала за ним? Господи ты боже мой, Дэвид. А что я должна была делать? Идти преподавать вместо того, чтобы возить его на терапию и к врачам? – Энджи срывается на крик, и ее слова летят вслед Мартине, которая закрывает за собой дверь.

На улице чирикают сидящие на дереве птицы, их щебет похож на яростную какофонию.

Перед тем, как войти в изолятор, Мартина роется в сумке в поисках жевательных таблеток от изжоги, вытаскивает одну, а затем, подумав хорошенько, – вторую. Своими силами ей не справиться. Ту девочку, которая бросила ребенка, она взялась представлять только потому, что никто больше не хотел, а не потому, что она специалист по защите обвиняемых в убийстве несовершеннолетних. «Если ты будешь представлять ее интересы, это плохо отразится на твоей репутации, – сказал ей кто-то из друзей. – Она ведь избавилась от ни в чем не повинного ребенка». Но в глубине души Мартина понимала, в чем там дело, и знала только, что девушке нужен адвокат. Ей едва исполнилось шестнадцать, а о беременности она, скорее всего, узнала, когда ей было пятнадцать, и ото всех ее скрывала, в том числе от родителей. Мартина помнила, как тяжело быть молодой матерью: сначала ты – это ты, а в следующее мгновение ты уже мамочка, ответственная за чужую жизнь, за хрупкое краснолицое существо, которое постоянно досаждает тебе плачем, и плач этот задуман природой так, чтобы действовать тебе на нервы. Девочка, как большинство новоиспеченных матерей, запаниковала, но запаниковала одна, в школьном туалете. Она не заслуживала большого срока за покушение на убийство, она заслуживала шанса исправить ошибку, заслуживала того, чтобы ее перестали осуждать и снова приняли в общество. Мартина не хочет жить в мире, где главенствует принцип «око за око», и она никогда не понимала, как могут те же самые люди, твердящие, что Иисус велит подставлять вторую щеку, жаждать крови, когда дело касается пенитенциарной системы. Люди, которые ошибаются, не заслуживают того, чтобы от них избавлялись, как от мусора, даже если это бросившая собственного ребенка девочка.

Даже если это сестра, застрелившая брата.

Но все это не отменяет того факта, что дело Норы Мартине не по зубам, да и ставки куда выше. Ей все-таки вменяют не покушение на убийство, а убийство, и, если прокурору удастся передать ее дело из суда по делам несовершеннолетних в окружной суд, последствия для нее будут как для взрослой. Хотя законами Колорадо это разрешено, Мартина не понимает, как может система так легко перестать считать тринадцатилетнего ребенка ребенком, и понятия не имеет, как этому сопротивляться. И Нора до сих пор не разговаривает, что усложняет дело. Она вроде бы слушает, но не отвечает. Она ест, спит, делает, что говорят, ходит на уроки. И на этом все. Сегодня, правда, она поднимает на Мартину глаза, когда та входит в комнату для свиданий, если ее можно так назвать. Она скорее напоминает помещение для допросов: металлический стол, три оранжевых пластиковых стула, уродливых и жестких, но это единственные цветовые пятна в комнате, где стерильно, как в операционной.

– Привет, Нора. – При мысли об очередной встрече, на которой будет говорить она одна, Мартина пала духом, поэтому в этот раз подготовилась заранее и принесла с собой акварель. Она наливает воду из бутылки в пластиковый стаканчик и пододвигает к Норе вместе с красками, кистью и бумагой. – Это тебе. Можешь рисовать, пока мы разговариваем.

Нора впервые глядит ей в глаза по-настоящему, а не безжизненным, расфокусированным взглядом, которым она смотрит с момента ареста. Мартина с облегчением вздыхает и вытаскивает блокнот, стараясь остаться невозмутимой.

– Не стесняйся, – подбадривает она. – Твой папа говорит, ты хорошо рисуешь.

Нора окунает кисть в стаканчик и кончиком смачивает черный цвет. Она водит кистью туда-сюда, набрасывая что-то тонкими линиями.

– Нора, рано или поздно нам придется поговорить. Я твой адвокат, я на твоей стороне, ты же понимаешь? И с психиатром тебе тоже нужно разговаривать, когда она приходит. Она тоже за тебя.

Кисточка все танцует по бумаге, руководимая призраком того человека, которым раньше была Нора, но девочка не подает признаков, что услышала слова Мартины. Время от времени она проводит рукой по лицу, будто сгоняя муху, и один раз шлепает себя по лбу, но в этом стерильном помещении никаких мух нет.

– Давай пройдемся по хронологии. На прошлой неделе прокурор возбудил уголовное дело об убийстве первой степени. Предварительное слушание назначено на семнадцатое ноября. Через пятнадцать дней после предварительного слушания ты должна подать свое заявление, то есть сообщить суду, признаешь ты себя виновной или нет.

Перед посещением Мартина решила не говорить Норе о том, что прокурор угрожает судить ее как взрослую. Гил Стаки объявил о своем намерении, но никаких документов пока не подал, и она еще надеется его отговорить. Вероятность отбывать наказание во взрослой тюрьме испугает ее, и это только навредит делу. Но и такой мягкий подход, кажется, не работает. Сейчас, когда Мартина объясняет, как будет идти процесс, график которого висит на холодильнике у Шиханов, даже ей самой кажется, что все это просто «бла-бла-бла». Она объясняет ход процесса каждую их встречу, потому что беспокоится, что в прошлый раз Нора ничего не поняла, но как Нора, ребенок, вообще может воспринимать все то, что говорит Мартина? Она замолкает и сжимает губы – может, она все делает не так, – но тут Нора поднимает глаза от рисунка и кивает.

– Спасибо, Нора, – говорит Мартина, бросив всякие попытки изображать невозмутимость. – Значит, сегодня ты готова поговорить?

Нора опускает голову. Еще нет.

– А можешь вместо ответов кивать, если «да», и качать головой, если «нет»?

Нора кивает.

– Ты уже вспомнила, как все было?

Нора колеблется, потом качает головой.

– Ты знаешь, почему ты здесь?

Кисточка запинается, вместо зига выходит заг, и Нора еле уловимо кивает, движение ее головы едва заметно – как и очертания появляющихся на бумаге гор.

Мартина пробегает глазами список вопросов о ночи, когда был застрелен Нико: вдруг какая-нибудь деталь расшевелит Норину память? Все эти вопросы она уже задавала: как Нора звонила в службу спасения, где и как она достала пистолет, помнит ли она, как оказалась в спальне Нико, а затем – в камере, но в ответ на каждый из них можно разве что пожать плечами или покачать головой. Мартина возвращается назад во времени, чтобы понять, с какого момента у Норы начинаются провалы в памяти: помнит ли она, как тем вечером ужинала и готовилась ко сну, что было в тот день в школе? Помнит ли, как накануне ездила проведать бабушку?

Когда Мартина спрашивает о бабушке, Нора колеблется, но качает головой и набирает на кисточку зеленый.

И есть еще главный вопрос, тот, которым снова и снова задается пресса, вопрос, вертящийся у всех на языке, на который может и не найтись исчерпывающего ответа: почему? Все произошло случайно? Или это было намеренно? Она злилась на Нико? Ответ на этот вопрос обеспечил бы окружному прокурору мотив. Если он найдет мотив, то найдет и намерение, и, возможно, умысел. Если у него будет намерение и умысел, значит, будут и признаки убийства первой степени, и аргументы, чтобы убедить судью передать дело в федеральный окружной суд и судить Нору как совершеннолетнюю. Аргументы, чтобы демонизировать Нору и убедить присяжных отправить ребенка в тюрьму на всю жизнь. А Мартине ответ на этот вопрос нужен, чтобы сразиться с прокурором.

Но Нора не помнит, что произошло, и до сих пор молчит. Как она тогда может объяснить почему? Она перестала отвечать на вопросы Мартины, больше не качает головой и не пожимает плечами, потому что не может вспомнить или не хочет вспоминать, как, почему и даже когда. Кисть намазывает на бумагу месяц уродливого горчично-желтого цвета, который спорит и диссонирует с зеленым и черным. Наверное, Нора помнит только то, что рассказала ей Мартина, или, возможно, то, о чем шепчутся здесь остальные дети. Возможно, она не знает даже, сколько дней здесь провела.

Когда Мартина выложила краски, в глазах Норы мелькнуло оживление, но после вопроса «почему?» тут же погасло, и она перевела взгляд на бумагу. Странный рисунок нарисован не мазками, а длинными полосами, почти как у Ван Гога. Горные хребты сияют в свете гнилостного месяца, без которого были бы едва видны. Горы вроде бы правильного цвета, но темное небо Нора сделала неестественного хвойного оттенка, какой обычно предназначается деревьям, цепляющимся за склоны этих крутых гор.