Грустные размышления об ушедшей эпохе

А все потому что тот чересчур ретроградный и самоуправный порядок, при всей своей мерзости в неких резких «улучшениях» нуждался никак не больше, чем тяжелобольной – в пресловутых белых тапочках.

Люди вооруженные всякими отъявленно идеалистическими принципами никак не переменят действительность к чему-либо на деле так безупречно же лучшему: они либо вконец растворятся в бездеятельном популизме, либо будут сколь еще быстро оттерты в сторону теми, кто захочет власти любой ценой и под любым «благим» предлогом.

И еще: все эти так и витавшие в облаках доброжелатели рода людского были вполне вот схожи с теми, кто «героически был и впрямь явно готов» поживиться за чужим столом – только теперь в чисто духовном смысле.

Да и вообще все те сколь еще нескончаемые дебаты о самой безотлагательной перекройке мироздания производят фанатиков, до чего сладострастно воспевающих насилие. Они вовсе так совсем бессмысленно вторят загодя выученному кликушеству – потому что их раз и навсегда ослепило суровое сияние обезличенных «истин».

То есть те самые «бескорыстные разрушители» старого барско-холопского уклада до чего так радостно устремились распахать плугом идей всю ту никем еще нехоженую целину общечеловеческого невежества.

Но целина эта явно непроходима: она всасывает любые светлые думы, как трясина.

Да и чего еще, собственно, можно было ожидать от всех тех отчаянно безжалостных просветителей рода людского?

Раз вот были они способны на ту раннехристианскую терпимость и благодушие?

А между тем простые мещане вообще ведь явно не понимали самой сущности безапелляционных требований столь откровенно заключавшихся в том, чтобы, что есть силы «улучшать» суровую действительность – да и не жаждали они вовсе так никаких суровых перемен.

Да только понять – это представители агностического, самоуверенного ума вовсе ведь не были на деле способны: за деревьями благих убеждений они никогда не видели леса, пусть и тупого, но вполне так живого невежества.

И именно на этой «опушке» они и обосновали свои тезисы – не знанием беря, а крайне воинственным всезнайством.

Правда вот зачем это вообще видеть всякую невзрачную реальность, если кому-то вполне уж хватает ее более-менее «отмытой проезжей части»?

Однако отмыта она чисто уж разве что ведь вовсе формально.

Самая главная и наиболее подлая грязь была всячески так более чем весьма надежно упрятана в самые дальние уголки людских душ.

Ну а поскольку души те были чересчур так стерильны их четкое и ясное соприкосновение с самой жизнью было исключительно же на редкость поверхностным.

Ну а следовательно за их спинами и было вполне так возможно заложить основы государства вечно же действующего только лишь против всякого здравого смысла.

Этим людям всегда казалось вполне естественным полностью доверять внешней форме ныне существующих вещей никак при этом не заглядывая куда-то там весьма глубоко вовнутрь.

Ну а именно потому некоторым до чего еще блистательным революционным личностям и довелось некогда сколь откровенно заболотить путь, по которому вполне вот и следовало вести пассивные и собственнически настроенные массы. Они действовали во имя «всеобщего блага» – но это благо было таковым лишь в меру книжно затасканного чьего-то разумения.

И оно, кстати, выпестовано было разве что на одном до чего сухом, черством мистико-философском хламе.

И вот уж главное все те сколь безнадежно острые штампы самого непримиримого мировоззрения впитывались совсем без всяких обсуждений и прений.

А вне своего полностью «законного места» абстрактный догмат становится разве что самым безупречным средством оболванивания: он превращает живых людей в послушные орудия в чьих-то всевластных руках.

Да, бывают случаи, когда все рассуждения полностью излишни – в личной любви, где логика мешает главному.

Но когда речь идет о переустройстве общества, мерилом успеха может являться один только трезвый расчет.

Любовь к истине всегда настояна на сомнении – а не на апатичном самомнении и не на безапелляционном отрицании прошлого.

Автор, разумеется, не утверждает, будто все дореволюционные либералы ставили разрушение всех основ нравственности и морали во главу угла.

Но сама та более чем беспрестанная говорильня, когда интеллигентные люди возводили глаза к небу и уверяли, что стоит человечеству пойти «правильным путем», и сущий рай непременно наступит сам уж собой, была опасна для всех тех, кто и впрямь не всегда различает, где у него левое ухо, а где правое.

Многие внешне взвешенные и здравомыслящие люди попросту вот никак доселе не уразумели того самого предельно простого: труженик занятый грубым физическим трудом никак не способен «умственно употреблять» громоздкие философские постулаты без всякого соответствующего образования.

А потому простонародье и легче легкого будет поймать в силки и опутать изящными словесами.

Оно искренне переполнится верой, смело пойдет строем вперед – и незрячее настоящее станет прологом к куда худшей тьме еще вот только пока никому неведомого грядущего.

И все же кое-кто явно совершенно так мыслил вовсе иначе – потому что та прошлая жизнь так и била ему прямо в ноздри отвратительным запахом всеобщего гниения.

Да только вот чего – это дореволюционным либералам было и вправду нужно на самом-то деле?

Чего это им только требовалось от той сколь еще откровенно «постной» дореволюционной жизни?

Им наверное и вправду казалось, что все вокруг чрезвычайно так пресно без того самого необычайно торжественного праздника ослепительно светлых идей.

Да и главным для этих ярких духом людей было одно: просочиться бы без всяких проволочек сквозь запоры – в двери, которые уже и так были давно были перед ними раскрыты.

Они пользовались отмычками, ломились сквозь суровые препятствия, как будто ворота в мир полностью по-прежнему были прихвачены пудовыми засовами.

И, именно так глядя на народ сквозь замочную скважину, нагнетали и нагнетали они в его среде догматический свет «абстрактно непобедимых истин».

Те, кто поднял эти истины на щит, горели идеей, как конкистадоры горели тем чисто своим воинственным пониманием христианства.

Фанатизм большевиков и фанатизм конкистадоров имели одну природу: борьба «за счастье всех» путем убийств и разрушений ведет в алую мглу будущих времен.

И в том же духе отблески костров инквизиции некогда отсвечивали тьму, царившую во многих сердцах.

С тех пор в человеческом обществе мало что изменилось.

Люди все те же: их влегкую покупают страстными обещаниями грядущего «светлого дня».

Главное – делать это надменно и насуплено, ни на йоту не отступая от своей твердокаменной линии.

Комиссары и вправду распухали от той до чего уж казенной своей самоуверенности, горланя о горестях прошлого и благих перспективах будущего, – при том что все наиболее темное в них самих преобладало почти так без всякой меры.

И дело тут было не только в тяжелых условиях дореволюционной жизни как таковых.

Вящим оплотом большевистской идеи стала именно та сколь остро отточенная дисциплина всеобщего вот самого безнадежно принудительного следования постулатам той еще чисто же изначально насквозь лживой парадигмы.

В реальном мире, чуждом философским изыскам, это оборачивалось смертью миллионов – во имя светлых дней, которые так никогда затем вовсе и не наступили.

Их мифическое существование было зафиксировано разве что в грезах утопической интеллигенции: дореволюционное настоящее – иссиня-черное, ну «светлое» будущее – розовое.

Да только этот мир точно не черно-белый.

Он полон самых разных оттенков.

Однако есть люди, начисто игнорирующие гамму: они видят лишь блестки света и тьмы. Они любят полную определенность – и их не смущает, что добиваться ее приходится, вырезая из тех до чего только плохо усвояемых истин самые так лакомые же куски.

Их «непорочный разум» ненавидит живую плоть жизни и предпочитает совсем так вовсе бесплотные выводы.

И дальше все идет именно по накатанной плоскости: идеализация «иной жизни», культ «естественной необходимости» смерти прошлого, блудливый язык намеков и интриг, эзоповщина – пережитки позднего средневековья.

Под видом света – новое холопство, только теперь разве что вполне вот откровенно идеалистическое.

Да, когда-то вот действительно был тот самый сколь уж и слабый налет европейских свобод – и тот был раздавлен сапогом Николая I.

Любая полу-свобода после довольно долгих лет его правления оборачивалась будущим только лишь менее явным рабством.

Да и вообще окно отдушины вылилось в сущий антагонизм, в отрицание религиозных идеалов, а также вот глупую подмену набожности чем-то чисто земным и плотским.

И вот во всех этих новомодных проявлениях сколь еще явственно отпечатались то самое наивное рыцарство, и темные интриги.

Одни растравливали слепые надежды, другие, никак не будучи чистыми, стремились немедленно воплотить призрачные изыски духа в серые будни.

Так и рождалась затем химера, опьянившая народ и спаявшая его в месиво – единое перед столь бесчеловечно занесенным над ним топором.

И как признак слепого вождизма – неизбежная спутница социалистического быта: нищета, возведенная в квадрат запрета на свое даже и самое малейшее порицание.

Идеи благословенного добра становились антиподом – не только извращаясь, но прежде так всего потому, что их воинственно применяли к жизни как вовсе совершенно так безжизненные постулаты.

Чисто абстрактная логика, доведенная до холодной безжизненной схемы, начисто удушает грядущую практику.

Вот почему праведные идеи следует примерять к действительности издали – теоретически, и с самой явной осмотрительностью.

Да только вот кто это вообще толкал эти огненные посылы в простодушные массы?

А то были именно те самые сколь ревностные кузнецы «всеобщего блага», строители земного рая, действительно призванного полностью так заменить эдем на небесах, которого никогда вот совсем будто бы явно и не было.

И начиналось уж все именно с безумно благородного желания действительно улучшить основы общественных отношений.

Но те «благие улучшения» более чем явно основывались именно на абстрактных намерениях, а не на весьма же трезвом расчете.

А нечто подобное это – самозабвенная тупость, рождаемая самым явным незнанием законов общественного развития.

В подобных намерениях нет реальности: там – одни потные амбиции.

И уж дело ясное на столь зыбком фундаменте вовсе так невозможно будет построить совсем ничего, кроме царства всякого пустого горлопанства.

А оно никак не приблизит лучшие времена – оно их только отодвинет за всякий край всего того только лишь последующего людского бытия.

Причем как оно и понятно никакие задиристые лозунги вовсе так не способны будут разом переиначить всю же злосчастную судьбу крупных общественных формаций.

Зато эти бравые воззвания идеально подходят фактически любому фанатичному демагогу – тому, кто всею черную душой жаждет оседлать общество, выдав лично себя за его духовного вождя.

Именно лозунг становится его дубинкой, а идея – оправданием узурпации.

Подлинные реформы не совершаются войной с собственным народом.

Они требуют не истерического воодушевления, а дисциплины, твердой руки и явного умения строго обуздывать грубые человеческие инстинкты.

Этими качествами левые либералы на момент крушения Империи явно так вовсе не обладали. Зато праздных мечтаний у них явно было с самым уж великим избытком.

А потому в дни революционной вакханалии на массы была сколь неотъемлемо возложена совсем несвойственная им умственная роль.

Народ, считай насильно заставили играть в философию – и сделали это на самом гребне шумно объявленных свобод, никем более неограниченных прений и самого так бесконтрольного словоблудия.

Господа праздномыслящие либералы говорили о совсем ином будущем, которое «когда-нибудь» да наступит, не понимая, что для этого требуются не годы – века медленного, трезвого труда.

Общественный взрыв всегда порождает не обновление, а разруху и торжество лютого беззакония.

Однако вот люди, напрочь очарованные литературными образами и чисто абстрактной красотой идей, охотно переступают через всякий совершенно для них несносный людской быт.

Их цель – не улучшить жизнь, а мысленно вознесясь над ней ее более чем наскоро переправить при помощи неких чрезвычайно всемогущих философских постулатов.

ВЫТАПТАВ ВСЕ ПРЕЖНЕЕ ТЕМНОЕ И ЗЛОЕ ОНИ НАДЕЯЛИСЬ ПОРОДИТЬ ЯРКИЙ СВЕТ…

И пусть вокруг затем хоть трава не расти.

Главное истребить тьму, а свет он уж сам к нам вскоре придет…

Сказка станет былью, когда все прежнее зло будет попросту раз и навсегда растоптана в пыль.

И именно этакая почти детская доверчивость довольно так быстро сделала всякие чисто теоретические схемы вполне достаточным основанием для самых незамедлительных преобразований.

Люди совсем уж ничего явно не сведущие в политике вполне так всем своим сердцем сходу уверовали, что им и впрямь на деле даровано право быть до чего суровыми судьями нынешней нашей истории.

Они бичевали старое зло, не имея ни плана, ни ответственности, ни понимания человеческой природы.

Именно здесь рождается ключевая иллюзия: ощущение тотальной неправедности мира, замаскированное под сущую «простоту» и более чем самую прямолинейную «очевидность».

На деле же оно сколь страстно питается вполне ведь конкретным, «желудочным» недовольством всем тем кого-то на его личный вкус никак невзрачно окружающим, только лишь и облеченным в некие возвышенные формулы.

У этаких бравых реформаторов воздуха в груди хватало только, чтобы всячески раздувать фантазии о некой грядущей общечеловеческой идиллии и всемирной утопии, но никак не хватало разума, чтобы реально облегчить положение народа.

Их деятельность сводилась к самому бесконечному взаимному излиянию скорби и гнева по поводу «совершенно так неправильного обустройства общественной жизни».

При этом они явно не хотели очищать Агеевы конюшни всей вселенную – они хотели переделать ее под свои восторженные сновидения.

И поскольку до звезд им было дотянуться никак так невозможно, они принялись яростно перекраивать все то, что доселе твердо стояло на этой земле.

Сердца их заранее томились в суровом предчувствии грядущего всесокрушающего насилия – и именно оно и стало никак не блеклой и чисто абстрактной реальностью.

Господа идеалисты были всею душою убеждены: светлый путь пролегает по руслу целесообразности, даже если это русло залито людскою совершенно невинною кровью.

Все, кто хоть как-то мешает скачку в «великое завтра», ныне подлежат самому безоговорочному устранению.

Так мечта об общем благе становится лицензией на безнаказанное и всеобщее смертоубийство.

Простая масса народа довольно так быстра приняла все эти новые правила игры.

В конце концов все теперь делалось только во ими самого так откровенно уж именно вот ее всеобщего блага.

Народ, впрочем, бежит никак не за истиной, а за хлебом.

И ему его вполне вот достаточно будет только пообещать – ярко, громко, торжественно.

В эпоху смуты ложь с ушей не сползает, она прирастает к коже.

И интеллигенция, варясь с народом в том считай так одном вот котле, переживает тот же кошмар, что и он.

Свобода, дарованная «свыше», была бесплатной – и потому мгновенно стала добычей тех, кто жаждал не ответственности, а сущей безнаказанности. Большевистская агитация победила не потому, что была умна, а потому, что альтернативы ей попросту никак не оказалось.

Отмирание прежней веры создало вакуум, который немедленно заполнила та вера новая – идеологическая.

Религиозный фанатизм сменился фанатизмом идейным, но суть ее при этом осталась полностью прежней.

В принципе то была проблема не только России, но всего просвещенного западного мира.

Однако же Европа этим вирусом скептицизма достаточно быстро переболела, Россия – заразилась им в самой смертельной форме.

И главным тут было буквально общее отравление чрезвычайно широким свободомыслием.

XIX век явно возвел человеческий разум в ранг самого непогрешимого божества.

Культура объявила себя Эверестом, доступным разве что самым избранным.

Всем остальным было предложено корыто и самое массовое искусство.

А между тем простого человека надо бы тоже как-то вот по мере сил развивать, а не бросать его на произвол судьбы.

Когда российская интеллектуальная элита все-таки как-никак явно проснулась и осознала опасность, было уже поздно.

Причем тот большевизм не возник совсем вовсе из ниоткуда.

Его теоретическая база была создана самой интеллигенцией – а затем узурпирована узким кругом фанатиков.

Все ведь начиналось с самого благородного желания несколько улучшить жизнь, а закончилось абстрактным догматом, превращающим людей в материал.

Именно так и зарождается инквизиционная практика:

идея> догма> узурпация> насилие во имя добра.

Литература предупреждала.

Достоевский писал не пророчества – он описывал механизм.

Но никакие предупреждения не работают, когда общество жаждет простых ответов.

Живую душу заменили схемой.

Историю – «математической головой».

Итог всегда один: человек исчезает, остается функция.

Сострадание объявляется слабостью.

Милосердие – ересью.

А без милосердия любая справедливость становится палачом.

Но всего этого люди мыслящие – и при том главную жизнью живущие именно вот разве что внутри вычурного, абстрактного «добра» никак так не понимали.

Им и вправду на деле хотелось, считай так в единый миг, стремглав, ворваться в то будущее, которое казалось уже готовым – только протяни руку.

А между тем настоящее грядущее не выдумывают: его вырабатывают путем долгих страданий и нечеловеческих усилий.

И вырабатывают его точно вот не из пустой схемы, а из светлого – или хотя бы живого – прошлого.

Строить достойный завтрашний день из чистых теоретических выкладок – затея столь же безумная, как возводить замки из мокрого песка. Вода мутного философствования на солнце истины быстро высыхает – и от всей этой скороспелой стройки остаются одни жалкие руины.

Но где это понять тем, кто мыслит гладко и обстоятельно, не выходя за рамки вконец отутюженных и крайне умозрительных представлений?

Причем наиболее роковую роль тут сыграла именно оторванность от жизни столичных интеллектуалов: живя в двух столицах империи, они напрочь забыли, что составляют ничтожную долю огромного этноса, в котором под культурной коркой еще шевелится древняя, почти тысячелетняя – мало изменившаяся в закутках души – стихия.

Это не прихоть автора. Сергей Юльевич Витте говорил об этом прямо:

«У нас церковь обратилась в мертвое, бюрократическое учреждение… всякое православие – в православное язычество… Мы постепенно становимся меньше христианами…»

И действительно: неграмотный человек, ни разу не читавший Евангелия, едва ли способен быть по-настоящему верующим.

Он – скорее глухой отзвук поспешно заученных им молитв.

Поэтому всякая официальная религия для большинства и была не святыней из святынь, а привычной частью казенной обыденности: конвой именно так, а не иначе обустроенного быта, самым вот вовсе неизменным «положением вещей».

А всякая обязаловка – как известно – веры не прибавляет: она лишь приучает к бездушности и пассивному служению тому, что сегодня вполне официально признанно нормой.

И вот на этих людей – в значительной мере живущих в вере как в той от века же сложившейся традиции

воинственные либералы и возжелали возложить проект строительства общества «нового типа».

А тот был всецело основанного на принципах, которые неведомы не только народу, но подчас и любому вполне здравому анализу.

Причем так это даже у человека начитанного.

Люди, вполне всерьез обитающие среди книжных истин, нередко отвергают житейскую смекалку – грубую, но настоящую.

А коли без году неделя действительно преступить к свершению тех еще самых разных геркулесовых подвигов вовсе уж именно совсем без нее то вот какие – это именно вполне серьезные преобразования и будут хоть как-то весьма так явно еще затем только на деле возможны?

Ну а в особенности в тех самых весьма смрадных условиях реального быта, а не в некой совершенно так вовсе стерильной проекции?

Однако именно чем-либо подобным российские радикалы совершенно так пренебрегли: захотели построить все на одной голой теории, никак не приодев ее в одежды фактов.

А именно отсюда и двуцветное зрение: мир либо в густо-черном, либо в розовом.

Ну а впрочем именно отсюда же и искренность – бездумная, пламенная, опасная: желание переиначить все, навыворот, «в один только раз».

По великой наивности они полагали, что мир можно исправить, просто срубив под корень всякое угнетение – заменив одних угнетателей другими, но уже «правильными».

И уж сквернее всего тут было то, что они начисто при этом отрекались от духовной связи с собственной страной: со всей ее тягучей, неумытой, давным-давно позабытой Богом действительностью.

Однако уж тем правым и левым российским радикалам совершенно не было никакого дела до самого конкретного населения – до тружеников села и города.

Их сердце было раз и навсегда занято не живыми людьми, а горечью по вконец «загубленным идеалам», которые к будничной жизни почти не имели при этом вовсе никакого отношения.

В самой глубине души эти розовощекие реформаторы парили в чисто своем воображаемом мире.

И, вот обитая посреди всяких сладостных ожиданий скорого счастья, они до чего еще невольно выстроили предпосылки того самого ада, который потом и проник во все щели.

Причем сама цена всех их «славных трудов» никак не представлялась им – ни сном ни духом.

И все – это при этом явно сопровождалось словесностью внешне верной, но пересоленной, переперчено иной изяществом ради изящества.

И ведь главное в ней была уж целая палитра черных красок – и почти ничего, что действительно так помогло бы народу на деле вырваться из сущей тьмы его самого так глубочайшего невежества.

Причем коли самый отъявленный нигилизм и мог добить старое «поповское мракобесие», то вот то самое краснознаменное мракобесие оказалось и страшнее, и явно прилипчивее.

И, вот фактически признавая за ним право на доминирование, сходу и распахиваешь дверь… туда, откуда потом уж никак затем не возвращаются.

Правда кое-кто тогда явно вот невероятно тонким чутьем действительно чего-то унюхал.

А впрочем да запах свободы пленял – но был при этом вовсе-то отчаянно призрачным.

Да и в самом дыхании той «вольнолюбивой эпохи» чаще так всего чувствовалось и ощущалось одна только гарь и пыль.

Но кто-то всего этого старался вовсе вот никак совсем не замечать.

Поскольку он видел не дым и пожар, а самое наглядное осуществление своей наиболее яркой мечты.

То что сжигало старую и вековую непорядочность кое-кому вполне так наглядно представлялось преддверьем грядущего света…

А между тем тут же вот и нагрянула тьма лютого невежества до чего еще осанисто буквально на ходу приодевшегося в точно те прежние барские одежды.

Внешний фасад власти может быть помпезным и величественным, но главная суть власти держится не на фасаде, а в том, что таиться на его самых дальних задворках.

Но в чьих-то горячих сердцах именно так ярко раскрашенный фасад новой власти и вызывал совершенно вот совсем неудержимый, бешенный восторг.

Да только ведь та сколь неуемная спешка так и расталкивающая совсем уж равнодушные массы была вот только поводом для горького смеха среди настоящих буржуев живущих от всех от всех тех раздольных российских пределов более чем довольно-таки явно на деле далече.

Да они действительно боялись, что пламя революции может переметнуться и в их стан.

Но при этом почти все то революционное пламя было крайне так вполне отчетливо раздуто именно тем самым чисто западным ветром.

Причем высшие классы к нему всячески так неизменно всею душою прислушивались.

Страдая за весь свой народ огорчаясь, что так беден и голодает именно так после своей весьма сытной трапезы.

Толстой, кстати, в одной фразе полностью прояснил всю природу либерального самодовольства – когда разговор о «все дурно» легко совпадает с бытовой мелочью собственного благополучия:

«Либеральная партия говорила, что в России все дурно…»

Вот именно так оно и было сколь же смачно сказано во всем общеизвестном романе «Анна Каренина».

Причем те кто очень даже издалека весьма вот всячески поспособствовали распространению подобной ереси совершенно так точно знали все свои цели и задачи.

Они никак не хотели зла, а только лишь с умиленными лицами стремились выбить стул из под до чего только патриархального российского уклада.