Скорлупа земли

Она ткнула пальцем в светящуюся сеть.

– Если это верно, то это не просто активная геодинамика. Это когнитивная топология.

– Да.

– У вас были эти данные, и вы никому не сказали.

– Мы сказали тем, кто должен был услышать.

Нора резко повернулась к нему.

– Вы сказали военным.

– Я сказал тем, кто умеет действовать в ситуации, когда академическое сообщество начинает спорить о терминологии, пока планета готовится изменить фазу существования.

– Вы не знаете, что именно происходит.

– А вы знаете?

Он не повысил голос. И от этого вопрос ударил сильнее.

Нора смотрела на него, чувствуя знакомое нарастающее раздражение – то, которое с детства возникало у неё рядом с мужчинами, говорившими так, будто спокойствие само по себе делает их правыми.

– Я знаю, – сказала она, – что если вы засекретили это семнадцать лет назад, то все наши модели созревания биосферы, тектоники и магнитной динамики строились на заведомо неполной картине. Я знаю, что вы отрезали от этого лучшие умы планеты. Я знаю, что если бы доступ к данным был открытым…

– То что?

Она замолчала.

Коул подошёл ближе. Не угрожающе. Почти мягко.

– То, доктор Келлерман, у нас было бы семнадцать лет публичной паники, десятки культов, войны за колонии, крах всей экономики и ни одного дополнительного решения. Наука не любит признавать это о себе, но большие коллективы людей не ускоряются от правды. Они распадаются.

Нора отвернулась и снова посмотрела на сферу за стеклом.

– Почему Меркурий умер? – спросила она.

На этот раз Коул ответил не сразу.

– Мы не знаем.

– Версия?

– Несколько. Недостаток массы. Срыв магнитной стабилизации. Воздействие раннего Солнца. Или вмешательство.

Нора повернула голову.

– Вмешательство?

– Не наше. Древнее. Следы в полости неоднозначны.

– И вы говорите об этом так спокойно?

– Я говорю об этом семнадцать лет, – сказал Коул. – Просто не вам.

Он вывел новый файл.

На экране пошёл временной ряд последних двухсот лет земных данных. Вначале линии были почти плоскими. Потом, примерно с середины XX века, один из графиков начал очень медленно ползти вверх. Потом быстрее. Потом скачком.

Нора уже знала, что это.

– Техногенная электромагнитная нагрузка, – сказала она.

– Да.

Следующий график – рост глобальной энергетической инфраструктуры. Потом спутниковые сети. Потом глубинное бурение. Потом изменение атмосферного состава. Потом – совмещённая модель.

Все кривые, одна за другой, начинали влиять на глубинные процессы именно в тот период, когда человечество входило в фазу планетарной цивилизации.

Как будто он стал частью механизма.Как будто их вид не просто жил на поверхности. У Норы пересохло во рту.

– Нет, – повторила она, уже тише. – Нет.

– Вам не нравится вывод? – спросил Коул.

– Вывод мне нравится меньше, чем сам факт, что он возможен.

Он ничего не ответил.

Нора листала дальше, чувствуя, как всё внутри медленно и очень точно раскладывается на новые, пугающие места. Внезапно некоторые вещи переставали быть случайностью.

Почему техносфера так быстро обняла весь шар сетями, токами, связью, бурением, орбитальными оболочками.Почему жизнь так упрямо меняла атмосферу. Почему разум возник именно здесь и именно так. Словно кто-то строил внешний нервный слой.

– Что вы хотите от меня? – спросила она, не отрываясь от экрана.

– Подтверждения.

– Моего?

– Вашего и Джейды Фриман. Независимого.

– Чтобы что?

– Чтобы перейти к фазе сдерживания.

Нора медленно обернулась.

– Какого сдерживания?

Коул встретил её взгляд без колебания.

– Если Земля – активный планетарный эмбрион на поздней стадии созревания, мы должны замедлить процесс до того, как он станет необратимым.

– Замедлить как?

– Магнитная инъекция. Глубинное охлаждение. Разгрузка мантийных напряжений. Подавление глобального резонанса. Проект называется «Криостазис».

Нора смотрела на него несколько секунд, прежде чем смысл сказанного собрался в одно целое.

– Вы хотите заморозить ядро, – произнесла она.

– Не заморозить. Стабилизировать.

– Вы хотите вмешаться в неизвестный процесс внутри, возможно, разумного объекта планетарного масштаба, имея один мёртвый образец на Меркурии и неполную модель Земли.

– Да.

– Это безумие.

– Это управление риском.

– Нет, Маркус. – Она впервые назвала его по имени. – Это вскрытие пациента, пока вы ещё спорите, жив ли он.

Впервые за весь разговор в лице Коула что-то изменилось. Едва заметно. Словно под кожей прошло старое, хорошо спрятанное напряжение.

– А если он жив, доктор Келлерман, – сказал он, – и его рождение убьёт двенадцать миллиардов человек на поверхности?

Нора открыла рот и не сразу нашла ответ.

Потому что это был правильный вопрос. Худший из возможных – и правильный.

Коул, увидев это, кивнул, будто именно к этой точке и вёл её с самого начала.

– Добро пожаловать на уровень С, – тихо сказал он. – Здесь у всех плохие варианты.

Он повернулся к столу и коснулся панели. На экране вспыхнуло ещё одно изображение.

Фотография.

Старая, зернистая. Шахтный комплекс. Спасатели. Носилки, накрытые термоодеялом. Лицо Нора узнала сразу, несмотря на возраст снимка и дрожащий фокус.

Её отец.

Рэй Келлерман.

Мир вокруг на секунду стал слишком тихим.

– Откуда это у вас? – спросила она.

Коул не отвёл взгляда.

– Ред-Блафф, сектор 12. Обрушение шахты. Двадцать три года назад. Официальная причина – локальный сейсмический сдвиг в нестабильном кармане. Неофициальная…

Он вывел рядом график. Короткий, узкий всплеск. Паттерн, от которого у Норы мгновенно скрутило желудок.

Он был похож.

Слишком похож.

– Нет, – сказала она шёпотом.

– Мы тогда ещё не знали, что ищем. Но после Меркурия пересмотрели старые архивы. Ваш отец погиб во время одного из ранних эмбриональных импульсов.

Нора не заметила, как схватилась за край стола.

– Зачем вы мне это показываете?

– Потому что вы имеете право знать. И потому что теперь вы понимаете цену ошибки лучше, чем большинство.

– Вы используете его.

– Я использую правду.

Она смотрела на снимок и не могла вдохнуть полной грудью. Всё тело помнило тот день не картинками, а фрагментами: запах пыли на куртке матери, вкус железа во рту, тикание этих самых часов на тумбочке до того дня и полную тишину после.

Ранний эмбриональный импульс.

Не случайный обвал.Не несчастный случай. Не просто порода. Нора медленно выпрямилась.

– Если вы думаете, что это заставит меня подписать вашу программу, – сказала она очень ровно, – вы ошиблись.

– Хорошо, – ответил Коул. – Я не прошу вас подписывать сегодня.

– Тогда зачем?

Он посмотрел на сферу за стеклом, потом снова на неё.

– Потому что сегодня в 04:17 Земля среагировала на собственную магнитную карту так, как не реагирует мёртвый объект. Потому что ваши данные и данные Джейды впервые почти совпали с нашей худшей моделью. Потому что если мы перешли порог нейродинамической организации, то до необратимой фазы у нас может быть меньше времени, чем мы рассчитывали.

– Сколько?

Коул помолчал.

– В лучшем случае – несколько десятилетий. В худшем… – Он коснулся экрана. – Мы пересчитываем.

Несколько десятилетий.

Для планеты – первый вдох перед криком.Для геологии – мгновение. Для цивилизации – паника. Для ребёнка – целая жизнь. Нора снова посмотрела на скорлупу Меркурия.

– Мне нужны полные архивы, – сказала она. – Всё, что у вас есть. Сырым массивом. Без фильтров. Без ваших интерпретаций.

– Вы их получите.

– И Джейда.

– Да.

– И никакого «Криостазиса», пока я не дам вам научную оценку.

Коул чуть склонил голову.

– Нет.

Нора резко повернулась к нему.

– Что значит «нет»?

– Это значит, что подготовительная стадия уже идёт. Мы не можем ждать окончания академического консенсуса.

На этот раз она действительно почувствовала ярость. Чистую, холодную.

– Тогда зачем я здесь?

Коул выдержал её взгляд.

– Потому что я предпочёл бы, чтобы, когда всё это начнётся, в комнате были люди, способные понять, что именно мы делаем с Землёй.

Нора смотрела на него, и в этот момент окончательно поняла две вещи.

Первая: Маркус Коул не был идиотом, фанатиком или карьеристом. Он был хуже. Он был человеком, который действительно верил, что спасает мир.

Вторая: если он уже запустил подготовку, времени оставалось ещё меньше, чем он сказал.

Коул бросил на него быстрый взгляд, и впервые за всё время его лицо стало не просто усталым, а настороженным.На панели рядом вспыхнул новый индикатор. – Что? – спросила Нора.

Он не ответил сразу. Вывел окно на главный экран.

Там была живая лента с орбитального наблюдательного массива. Сначала Нора не поняла, что видит: просто тёмный фон и россыпь меток. Потом одна из меток сместилась, и система автоматически увеличила изображение.

Объект.

Небольшой по космическим меркам, но слишком правильной формы для естественного тела. Он вошёл в плоскость системы под углом, которого не давала ни одна нормальная орбитальная траектория.

Вокруг него не было следа реактивного выхлопа.

Только тонкая, почти невидимая корона возмущённого поля.

– Это наш? – спросила Нора.

– Нет, – сказал Коул.

– Тогда чей?

Маркус Коул смотрел на экран так, будто видел подтверждение старого кошмара.

– Пока не знаем, – ответил он. – Но семнадцать лет назад возле Меркурия мы засекли похожую сигнатуру за двенадцать часов до вскрытия полости.

Комната вдруг показалась Норе слишком маленькой, а прозрачная стена – слишком тонкой.

– Вы сказали, что могли быть следы вмешательства, – тихо произнесла она. – Вы думаете…

– Я думаю, – перебил Коул, – что кто-то ещё может знать, что такое Земля.

На орбитальном экране чужой объект продолжал двигаться к внутренней системе – медленно, уверенно, будто не сомневался, что его здесь ждали.

Глава 3

Когда лифт поднял её обратно к обозначенным уровням станции, Норе понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к обычному свету.

После уровня С всё наверху казалось декорацией к нормальной жизни. Слишком яркие коридоры. Слишком знакомый запах пыли и переработанного воздуха. Слишком человеческий масштаб всего. Люди шли на смену с планшетами и кружками, перебрасывались короткими фразами, кто-то смеялся у автомата с кофе, кто-то ругался на подвисший терминал допуска. Никто не смотрел на неё как-то особенно. Никто не знал, что несколькими сотнями метров ниже висел фрагмент мёртвой скорлупы из Меркурия и что в Солнечную систему, возможно, уже входило нечто чужое.

Нора шла быстро, не замечая никого, пока браслет-глушитель на запястье не щёлкнул и не погас. На внутренней стороне мигнула надпись:

ОГРАНИЧЕНИЕ СНЯТО

Она сорвала устройство и сунула в карман.

Связь сыпанула уведомлениями сразу. Пропущенные вызовы. Три от Джейды. Один от центральной лаборатории. Два от неизвестного внутреннего номера. Сообщение от матери, отправленное ещё ночью:

Не спишь? Мне снился твой отец. Перезвони, когда сможешь.

Нора остановилась посреди перехода, увидев строчку от Бетти, и на секунду просто закрыла глаза.

Не сейчас.

Она убрала сообщение в архив, зная, что потом будет ненавидеть себя за это, и почти бегом пересекла стеклянный переход к магнитонейродинамике.

Джейда ждала её у входа, облокотившись о дверную раму. На этот раз без шуток, без кофе, без обычной яркой энергии. Только жёсткое сосредоточение и плохо скрытая тревога.

– Ну? – спросила она.

Нора прошла мимо неё внутрь.

– Нас слушают?

– Всегда, – ответила Джейда и кивнула на потолок. – Но я перевела основные каналы в тестовый режим. Если они пишут, то с задержкой и через мусор.

– Не надолго.

– Мне хватит.

Дверь за ними закрылась. В лаборатории было темнее, чем раньше: Джейда приглушила общий свет, оставив только рабочие экраны и кольцо освещения над центральной консолью. Земля на главном дисплее вращалась медленно и молча, как будто ничего не произошло.

Нора бросила на стол планшет, который ей выдали на уровне С. Чёрный, без маркировок.

– Они знали, – сказала она.

– Насколько «знали»?

– Семнадцать лет. Может, больше. У них есть закрытые архивы. Меркурий. Полость в ядре. Фрагмент скорлупы. Мёртвый эмбрион.

Джейда молчала секунду, будто переводя это из звуков в смысл.

– Что?

– Меркурий был яйцом. Неразвившимся. Они вскрыли его и всё засекретили.

– Нет.

– Да.

– Нет, Нора, я понимаю слова, у меня проблема с тем, что они значат.

– У меня тоже.

Джейда подошла к планшету, словно ожидала, что тот сейчас укусит. Коснулась экрана. Тот не отреагировал.

– Заблокирован под тебя?

– Биометрия и сетчатка, скорее всего.

– То есть они дали тебе игрушку и сказали: «Хочешь правду – сиди рядом с нами»?

– Примерно.

Нора активировала планшет. На экране вспыхнули папки, плотно забитые файлами, схемами, логами, видеозаписями, моделями. Объём был таким, что один взгляд вызывал физическую усталость.

Джейда тихо присвистнула.

– Господи.

– Не трать слово впустую, – сказала Нора. – Возможно, у нас есть кандидат покрупнее.

Джейда посмотрела на неё, пытаясь понять, шутка это или нет. Потом не стала спрашивать.

Они сели по разные стороны консоли, как делали всегда, только теперь между ними лежала не очередная сложная задача, а доказательство того, что весь их научный мир был построен вокруг дыры.

Нора открыла первую папку.

Архив Меркурия начинался не с изображений, а с переписки.

Закрытые служебные меморандумы. Сухие, аккуратные формулировки. «Аномальная внутренняя полость». «Несоответствие классическим моделям формирования». «Необходимость ограничения распространения данных до завершения проверок». Чем дальше они углублялись, тем более нейтральным становился язык – верный признак паники наверху.

На четвёртом файле Джейда вслух прочитала:

– «В случае подтверждения гипотезы биогенного эмбрионального происхождения рекомендуется немедленный переход к режиму экзистенциального протокола». Они реально это так назвали? Экзистенциальный протокол?

– Люди в форме любят, когда ужас звучит как папка с инструкциями.

Нора листала дальше.

Первые томограммы Меркурия. Затем отчёт о спуске буровой капсулы. Затем расшифровка бортовой записи.

Она открыла видео.

Изображение было дёрганым, зернистым, но достаточно чётким. Узкая шахта, окружённая оплавленной породой. Луч прожектора бьёт вперёд. Голоса в канале – напряжённые, сдержанные. Один оператор дышит слишком часто.

Потом тоннель расширяется, камера выныривает в полость, и свет скользит по внутренней поверхности чего-то округлого, смятого, слоистого.

Джейда резко втянула воздух.

Даже на записи это выглядело не как минерал.

А как останки процесса, который однажды почти стал жизнью.Не как кристалл. Не как геологическая структура. Поверхность была покрыта тончайшими повторяющимися складками, словно металл когда-то рос, как ткань. Между пластами проходили каналы, удивительно похожие на сосудистую сетку. В одном месте капсула приблизилась настолько, что автоматика выделила состав: ферромагнитные сплавы, силикатные включения, неизвестные упорядоченные домены.

– Это не просто скорлупа, – тихо сказала Джейда. – Смотри на внутренние слои. Там… паттерн.

Нора уже увидела.

Внутри материала шли ритмичные структуры. Неравномерные, но не хаотичные. Как если бы оболочка не только защищала, но и проводила сигнал.

– Нервная ткань, – сказала Джейда.

– Не говори так.

– Почему? Потому что это страшно или потому что это похоже на правду?

Нора не ответила.

На записи оператор вывел дополнительный скан, и над изображением вспыхнула старая, семнадцатилетней давности пометка:

ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ЭЛЕКТРОПРОВОДЯЩИЙ СЛОЙ С ФУНКЦИЕЙ РАСПРЕДЕЛЁННОЙ РЕГУЛЯЦИИ

Даже тогда они не решились написать «нервная».

Джейда отвернулась от экрана, прошлась по комнате, снова вернулась.

– Хорошо, – сказала она. – Допустим. Просто допустим. Они нашли мёртвое яйцо. Почему тогда они не опубликовали всё? Паника – да, понятно. Но потом? Через год? Через пять?

Нора листала меморандумы дальше.

– Потому что они быстро перешли от «Меркурий был яйцом» к вопросу «а сколько ещё?».

– И посмотрели на Землю.

– Да.

На экране всплыла ранняя сравнительная таблица. Меркурий. Венера. Земля. Марс. Куча параметров по ядру, мантии, магнитосфере, истории инверсий, биосферной сложности.

Земля выделялась сразу.

и, самое главное, совпадение ритмов между магнитными перестройками и историей крупных биологических переломов.Не по одному признаку, а по совокупности: долгоживущая активная магнитосфера, сложная биосфера, аномальная устойчивость жидкого ядра, редкая комбинация тектоники и химических циклов, Джейда медленно опустилась обратно в кресло.

– Они не боялись, что Меркурий был яйцом, – сказала она. – Они боялись, что Земля – живая версия.

– Да.

– И что мы сидим на её черепе.

– Скорее на скорлупе.

– Спасибо, это очень успокаивает.

Нора открыла папку с пометкой ЗЕМЛЯ / АКТУАЛЬНАЯ ДИНАМИКА / КРАСНЫЙ УРОВЕНЬ.

Массив оказался ещё хуже, чем то, что показал Коул у себя.

Здесь были сырые данные.

Сырые – значит без интерпретации, без сглаживания, без бюрократической косметики. Именно такие Нора любила больше всего. Они не пытались тебя успокоить.

Графики прыгали вверх.

Особенно один.

– Вот, – сказала она.

Джейда наклонилась.

– Глобальная интегральная электромагнитная нагрузка техносферы, – прочитала она. – Ну да. Сети, спутники, энергетика, передатчики, всё вместе.

– Смотри не на абсолют. Смотри на фазовый сдвиг.

Джейда увеличила окно. Несколько секунд ничего не говорила.

– Нет.

– Да.

– Реакция ядра идёт не после пика нагрузки. Она идёт после появления связной сетки.

Нора кивнула.

Именно это выбивало землю из-под логики.

Если бы недра реагировали просто на количество энергии, это ещё можно было бы объяснить нагревом, вибрацией, прямым техногенным воздействием. Но модель показывала другое: существенный переход начался тогда, когда человеческая цивилизация не просто стала мощной, а стала связной на масштабе всей планеты.

Когда спутники, интернет, энергосети, навигация, массовая синхронность сигналов обняли шар как единая оболочка.

– Как будто… – начала Джейда.

– Не договаривай.

– Как будто оно ждало, пока поверхность заговорит единым голосом.

Нора прижала пальцы к переносице.

– У нас недостаточно данных для такой формулировки.

– Конечно. Но у нас уже достаточно кошмаров для неё.

Некоторое время обе молчали.

Потом Джейда осторожно спросила:

– Что ещё сказал Коул?

Нора не сразу ответила.

Она открыла было рот, потом снова закрыла. Взгляд скользнул по экрану и не зацепился ни за что.

– Нора.

– Они пересмотрели старые архивы после Меркурия.

– И?

– И нашли ранние паттерны. На Земле. Отдельные всплески, которые тогда никто не понял.

– Насколько ранние?

Нора смотрела в пустоту между экранами.

– Двадцать три года назад в шахте Ред-Блафф был импульс. Такой же формы. Малый. Локальный.

Джейда замерла.

– Нора…

– Да.

– Они считают, что это было связано с твоим отцом?

– Они не считают. Они почти уверены.

В лаборатории стало тихо. Настолько тихо, что Нора услышала собственное дыхание и далёкое, механическое потрескивание системы охлаждения.

Джейда медленно опустилась на край стола рядом с ней.

– Мне жаль.

Нора кивнула, не поднимая глаз.

– Не надо.

– Это не «не надо».

– Именно «не надо». Не сейчас.

Джейда молчала.

Потом всё-таки спросила очень тихо:

– Ты веришь Коулу?

Нора сжала челюсть.

– Я верю графику, который он мне показал. И ненавижу себя за это.

Джейда не стала говорить ничего умного. За это Нора была ей благодарна.

Вместо этого Джейда потянулась к своей консоли и вывела другой массив.

– Ладно, – сказала она. – Тогда давай к тому, что мы можем проверить сами.

– Что у тебя?

– Ночной отклик. Я не стала ждать тебя и запустила расширенное преобразование на магнитосферных слоях.

Нора вскинула голову.

– Ты что?

– Не делай это лицо, я не ломала контур. Пока.

– Джейда.

– Нора.

Они посмотрели друг на друга пару секунд, затем Нора обречённо махнула рукой.

– Показывай.

Джейда открыла новую проекцию.

Это был не просто график и не просто звуковая дорожка. Она построила многослойную модель: сейсмический импульс, временная задержка, магнитный ответ, и поверх – вероятностную структуру внутренней корреляции. По сути, попытку понять, есть ли в отклике не только повторяемость, но и внутренняя адресность.

– Я прогнала его через лингвистические модели? – осторожно спросила Нора.

– Только самые грубые. И прежде чем ты начнёшь на меня шипеть: я не ищу язык. Я ищу отличие от случайного шума.

– И?

Джейда нажала воспроизведение.

Сначала пошёл уже знакомый низкий гул. Затем – серия коротких сдвигов, почти как перебои в дыхании. Потом в спектре выделился новый слой, не слышимый ухом, но видимый как повторяющаяся структура. Джейда усилила его.

На экране вспыхнули кластеры.

Но похожие друг на друга.Неравные. Нестабильные. – Видишь? – прошептала Джейда. – Оно не просто отвечает. Оно повторяет форму. Не идеально, но повторяет.

– Что именно?

– Наш тестовый импульс.

Нора уставилась на проекцию.

Вчера ночью, ещё до вызова Коула, Джейда запускала в глубинную систему слабый магнитный шаблон – чисто технический, для калибровки. Несколько простых ритмов. Они были искусственными и легко распознавались.

И сейчас похожая последовательность действительно проступала в ответе. Не копия. Попытка.

Как у младенца, который не понимает слово, но пытается воспроизвести интонацию.

У Норы по спине прошёл холодок.

– Это может быть резонансное эхо, – сказала она слишком быстро.

– Может.

– Отражение от проводящих слоёв.

– Может.

– Случайное совпадение из-за фильтра.

– Тоже может.

– Ты специально говоришь это таким тоном?

– Да, – сказала Джейда. – Потому что если я не буду говорить спокойно, я начну орать.

Нора подошла ближе к экрану.

– Прогони ещё раз.

Джейда прогнала.

Те же кластеры.

– С другим окном.

Снова.

– Убери компенсацию шума.

Снова.

– Теперь сравни с независимым шаблоном.

Джейда подгрузила новый тест. Программа некоторое время пересчитывала вероятности, потом выдала оценку.

СЛУЧАЙНОЕ СООТВЕТСТВИЕ: 0.0031

Нора уставилась на число так, словно от этого зависело, будет ли мир существовать дальше.

– Три тысячных, – тихо сказала Джейда. – И это ещё грубо. Если почистить модель, будет меньше.

Нора смотрела на экран.

– Не чисти.

– Почему?

– Потому что я хочу сначала научиться ненавидеть эту цифру как есть.

Джейда коротко, нервно усмехнулась.

Потом погасила лишние окна и вывела только один слой – тот самый отклик.

– Есть ещё кое-что, – сказала она.

– Мне уже не нравится начало.

– Мне тоже. Я не уверена, что это не ошибка. Но…

Она замолчала, будто подбирая слова, потом переключила канал на запись с собственных биосенсоров.

– Когда пошёл второй отклик ночью, мой пульс и ЭЭГ дёрнулись синхронно с полевым всплеском. Я подумала, артефакт. Но вот третий.

На экране появились графики её состояния.

Нора увидела корреляцию сразу.

– Нет, – сказала она.

– Угу.

– Ты была в интерфейсном кресле?

– Нет. Просто в комнате.

– Сколько метров до активного массива?

– Семь.

– Это невозможно.

– Как и всё за последние двенадцать часов.

Нора приблизила участок сигнала.

Реакция нервной системы Джейды действительно приходилась на момент магнитного отклика – почти без задержки, как будто её мозг отвечал на внешний стимул, который никто из обычных людей даже не почувствовал бы.

– Повтори, – сказала Нора.

– Нечего повторять. Оно уже случилось.

– Нет. Нам нужен новый тест.

Джейда медленно подняла глаза.

– Сейчас?

– Сейчас.

– А если Коул следит?

– Он и так следит. Вопрос в том, получит ли он сырьё раньше нас.

Секунда – и Джейда уже двигалась. В этом Нора всегда её уважала: страх никогда не мешал ей работать.