Хроники пепельной весны. Магма ведьм

Кай откусил кусок пирога.

– Хорошо, что вы заговорили про симптомы, дорогой доктор! – сказал он, чавкая. – Вчера в церкви, когда епископ возводил меня в сан, я заметил у него симптомы острого обезвоживания. Состояние кожных покровов, глаз, языка – все говорит о невосполнимой потере жидкости.

– Это следствие насланной ведьмой холеры, – ответил Магнус. – Юлфа, отрежь мне, пожалуйста, еще пирога.

– Но, однако же, у епископа проявления ярче, чем у других, согласитесь, доктор? Не является ли обезвоживание следствием отказа епископа от воды?

– Он пьет молоко, а не зараженную воду.

– Как вам кажется, доктор Магнус, и вам, дорогая Юлфа, не отказывается ли епископ от воды и еды, потребляя лишь молоко из груди служанки, потому что опасается яда? Не могла ли ему прийти такая фантазия, что его отравляет кто-нибудь из домашних?

– Как вы смеете… – Рука Юлфы с кухонным ножом, занесенным над пирогом, затряслась.

– Успокойся, дорогая. – Доктор Магнус забрал у нее нож и сам отрезал себе пирог. – Вам должно быть стыдно за эти намеки, пастырь. И я вижу – вам стыдно. Вы даже покраснели. Да, конечно, мой брат опасается. Но не домашних – а ведьмы.

– Сожалею, если мои вопросы вас оскорбили. Тем не менее мой долг инквизитора – расспросить обо всем, ибо Зло коварно и хитроумно, а дьявол вечно ищет способ сожрать нашу душу. Так сказано в «Магме ведьм».

Его долг инквизитора. Порченый выскочка! Откуда в нем столько наглости?

– А мой долг – облегчать страдания. – Доктор Магнус поднялся из-за стола. – Мне пора навестить больных.

– Да, и кстати о больных. Вы ведете статистику, доктор? Это правда, что от порчи страдают именно те, в чьих домах имелись ведьмины платья?

– Именно так.

– Наблюдаете ли вы улучшения у больных после сожжения платьев?

– Есть две дамы, которые сначала спрятали свои небесновидные платья, но потом наряды у них нашли, отобрали и сожгли по всем правилам. У одной из этих дам есть положительная динамика.

– А у прочих пациентов нет улучшений?

– К сожалению, нет.

– Чем вы это объясняете, доктор?

– Тем, что ведьма еще жива.

Кай кивнул и перевел взгляд на Юлфу:

– Сколько было небесновидных платьев у вас?

– Семь, – ответила Юлфа, мрачно таращась игумену в переносицу.

– И сколько из них сожжены?

– Семь, – сказала она хриплым голосом и поморщилась, будто проглотила что-то гнилое.

Если Магнус заметил в ней эту гниль, то заметит и инквизитор. Нужно было скорей уходить. Доктор вежливо откланялся и направился к выходу. Он чувствовал на своем затылке тяжелый взгляд Юлфы. Когда Сванур умрет, придется теперь действительно позволить ей остаться в поместье. Вот ведь черт его дернул дать обещание при служителе Церкви! Но уж спальню ей точно придется освободить. Пусть живет, если хочет, во флигеле для гостей. Там, куда она сейчас поселила этого порченого игумена-выскочку.

11

Ему снится небо – чистое, лазурное, ясное. Небо, которое невозможно.

С невозможного неба падает снег – белый, как осыпающийся цвет яблони. Белый, каким он был при сотворении мира и каким должен стать в конце.

А по белому снегу к нему скачет диковинный зверь. У него не шесть ног, как у мура, а только четыре. У него человеческие глаза и женские волосы.

И верхом на звере является женщина. Ее тело обнажено, а лицо сокрыто под волосами.

Она сходит со зверя. Из грудей ее сочится небесновидное молоко. Зачарованный, он приникает к соску и пьет, и тогда понимает, что небесная синь – это яд. И что ясное небо – не от Бога, а от его Злого Брата. И что женщина – ведьма.

Он пытается отстраниться, отпрянуть, но она оплетает его волосами и душит. Ее волосы – как нити мурского шелка, в которые вплетены цветы яблони. Он вдыхает аромат гнилых яблок. Он задыхается. За его спиной звучит голос:

– Не спите лицом в подушку…

* * *

…Епископ проснулся, хватая ртом воздух. Вышитая на наволочке цветущая яблоня намокла от пота. Губы слиплись и запеклись, во рту пересохло, словно Сванур потратил последнюю влагу, чтобы оросить эту яблоню. Он приподнял голову и тяжело повернулся. У изголовья в свете свечи сидел Кай.

– Уткнувшись в подушку, вы перекрываете доступ кислорода, владыка. Лучше спать на спине.

– Ведьма уже казнена? – просипел епископ.

– Нет, владыка. Я еще не закончил свое расследование.

– «Свое» расследование?! Не смеши людей. Ты – никто.

– Я – игумен Кай из рода Пришедших по Воде, благословленный на служение в Святой Инквизиции.

– Ты игумен, потому что я сделал тебя игуменом! Ты благословлен, потому что я… – епископ закашлялся, – тебя… благо… словил!..

– Сделанного не воротишь, владыка. Я тот, кем вы меня сделали, и я должен следовать протоколу, который вы сами же описали в опусе «Магма ведьм». Там говорится, что инквизитор обязан провести расследование самостоятельно.

– Что ты делаешь в моей комнате?

– Хочу задать вам пару вопросов.

– Поди прочь, порченый.

– Вероятно, из-за болезни вы немного запутались. Меня следует называть «пастырем», а не «порченым». Я действительно был осквернен во чреве матери бездушным близнецом-братом, но его уничтожили и похоронили по всем правилам Церкви, а я сразу после рождения прошел обряд очищения. В дальнейшем я ни разу не осквернялся. Если кто из нас двоих порченый – то вовсе не я, владыка.

– Что ты несешь?! – хрипло выкрикнул Сванур.

Огненная шевелюра игумена Кая закачалась перед глазами епископа, как костер на ветру. Стены комнаты тронулись с места и поплыли ярмарочной каруселью. Не следовало тратить силы на этот крик.

– Кто сношается с ведьмой, тот осквернен и испорчен, – спокойно пояснил Кай. – Так сказано в «Магме ведьм». Если Анна – ведьма, получается, вы испорчены. Вы ведь с ней сношались, не так ли?

Епископ прикрыл глаза. Этот кальдерец не просто нагл, он еще и опасен. Мгновенно нащупал его слабое место.

– Это было до того, как она скормила дьяволу свою душу, – тихо произнес Сванур. – Когда Анна стала ведьмой, я от нее отвратился.

– Расскажите, как и когда вы распознали в ней ведьму? Пожалуйста, сотрудничайте, владыка. Это в ваших интересах. Чем быстрее я во всем разберусь, тем быстрее зло будет наказано.

Сванур облизнул растрескавшиеся губы и попытался оценить расстановку сил. Кальдерец не оставит его в покое. Епископ мог кликнуть служанку, чтобы та привела старосту Чена. Чен прогонит Кая из комнаты, но это ничего не решит. Кай упрям и цепок, он вернется и снова станет донимать своими вопросами. Может, и правда стоит сейчас с ним поговорить? В конце концов, кальдерец действительно следует протоколу, который он, епископ, сам же и разработал.

– Прошлым летом я шел мимо Кладбища бездушных и увидел там Анну, – тихо и ровно, стараясь экономить дыхание, сказал Сванур. – От нее исходил запах течки, хотя течка бывает только зимой. Я подошел к ней и приподнял подол ее платья…

– Вы хотели совокупиться с Анной, хотя знали, что течка в несезон бывает только у ведьм?

Осторожно. С этим порченым надо действовать осторожно. Слишком тонкий лед. Нет сил ходить по тонкому льду…

– Я не хотел с ней совокупляться, – соврал епископ. – Я хотел удостовериться в своей правоте. Ощупать ее промежность на предмет течки. Но Анна вдруг стала сопротивляться.

– Что значит – сопротивляться?

– Она вырывалась, царапалась и брыкалась.

– Может быть, она решила, что вы хотите ею овладеть?

– А хоть бы и решила. Безродные не имеют права сопротивляться, даже если они сухие. А она вела себя так, будто ею овладел сам дьявол. Так я понял, что она ведьма.

– Что вы сделали?

– Поднял камень и ударил ее в лицо. Рассек ей губы и бровь.

– Вы избили женщину камнем?

– Не женщину. Ведьму.

– Что было дальше, владыка?

Голос Кая звучал бесстрастно, но Свануру показалось, что в глазах игумена мелькнуло неодобрение. Да, похоже, этот наглец его осуждает. Тонкий лед. Но свидетелей не было. Кай ничего не докажет. Даже если она и призналась, что Сванур ею овладел. Слово ведьмы против слова епископа. Никто не докажет, что он осквернился с ведьмой.

– Дальше Анна убежала, а я отправился в церковь и там молился. Тем же вечером, по дороге домой, я встретил ее еще раз. Ее раны полностью зажили, исчезли с лица бесследно. Очень быстрая регенерация. Признак бездушия. Признак ведьмы.

– Вы казнили порожденное Анной чудовище. Саму Анну ударили камнем и обличили как ведьму. Это веские причины для ненависти и мести. У кого-то еще, кроме Анны, есть причины вас ненавидеть, владыка?

– Больше ни у кого.

– Почему к вам не заходит жена?

Сванур хотел ответить, что Юлфа тоже страдает из-за ведьминой порчи, но грудь внезапно пронзило болью и что-то заколотилось в горле, в ногах, в спине. Словно сердце Сванура упало, и покатилось, и рассыпалось пульсирующими осколками по всему телу. Он хотел позвать брата, но язык, сухой и шершавый, как застывший кусочек лавы, прикипел к небу.

– Лея! – крикнул игумен Кай. – Срочно дай епископу пить!

Служанка спешно вбежала в опочивальню, на ходу обнажая грудь.

– Нет, неси кипяченую воду!

– Епископ не велел давать ему воду…

– А я – велю! – скомандовал Кай.

Сванур тихо застонал и с трудом мотнул головой. Ни за что. Никакой воды. Вода отравлена ведьмой…

Кай приподнял его голову и влил в запекшийся рот глоток воды из кувшина, принесенного Леей. Потом еще один. И еще. Отбиваться у Сванура не было сил. Даже выплюнуть толком не получилось.

– У него обезвоживание. Ты должна давать ему воду. Не только грудь, – очень громко и четко, словно она была глухой или слабоумной, сказал служанке игумен. – И смени ему наволочку! Она грязная и воняет.

Лея в ужасе затрясла головой:

– Не могу! Не могу сменить! Госпожа Юлфа меня накажет! Госпожа строго-настрого запретила прикасаться к его подушке!

– Почему же?

Голос игумена звучал вкрадчиво, почти нежно, и служанка чуть успокоилась.

– Из-за вышивки, которую госпожа своими руками сделала к свадьбе. Госпожа говорит, эта наволочка – на счастье.

– Вот как, значит. На счастье… – Кай мечтательно улыбнулся и вернул служанке кувшин.

Потом резко выхватил подушку из-под головы Сванура. Попытался сдернуть наволочку, убедился, что сбоку она зашита, рванул руками ветхую ткань. Вместе с высушенными водорослями, которыми была набита подушка, на пол вывалились небесновидное платье и подгнившее яблоко.

Лея взвизгнула, попятилась и выронила кувшин. Глиняные осколки разлетелись по комнате. Сванур вжался в стену и попытался осенить себя святым кругом, но руки его не слушались.

Кай поднял платье, стряхнул с него осколки и водоросли, восхищенно поднес к глазам. Провел рукой по небесновидной шелковой ткани:

– Это платье госпожи Юлфы?

Служанка Лея закивала и зажала руками рот – как будто боялась выпустить наружу слова.

– Это платье Юлфы, – слабым голосом подтвердил Сванур; перед глазами его плыли темные пятна, заслоняя, как грозовые тучи, небесновидную ткань. – Моя жена меня предала.

12

Кай выкопал из черного снега бидон с ведьминым молоком и вернулся к себе во флигель. Срезал с яблока гнилой бок, очистил от кожицы, растер мякоть, поместил кашицу в тончайший платок из мурского шелка и завязал в узелок. Потом открыл бидон и выжал из узелка в молоко весь яблочный сок до капли.

– Прости меня, Господи! – Кай осенил себя святым кругом и приник губами к позолоте оловянного плода, дарованного ему при возведении в сан. – Я надругался над живым яблоком, я содрал с него кожу и выжал из него сок, но я совершил этот грех ради спасения жизни!

Кай снова поцеловал искусственный позолоченный плод и наклонился над тазом, в котором уже несколько часов вымачивал небесновидное платье. Довольно хмыкнул: вода, как он и рассчитывал, окрасилась голубым. Кай перелил небесновидную жидкость в пустой кувшин и почувствовал волну дурноты. Он отдышался и в третий раз поднес к губам искусственный плод:

– Храни меня, Господи, от всякого зла, и от порчи, и от бездушия, и от яда.

* * *

– Мне снова нужна личинка.

– Сегодня-то зачем, пастырь?

– Затем же, что и вчера. Для следственного эксперимента.

– Опять поить ее будешь ведьминым молоком? – Стремянный хмуро уставился на кувшин и бидон, стоявшие у ног Кая.

– Не молоком. – Кай поднял кувшин и продемонстрировал Виктору бледно-небесновидное содержимое.

Стремянный отпрянул:

– Что это?

– Возможно, яд, – спокойно ответил Кай.

– Вчера испорченное ведьмино молоко, сегодня, возможно, яд, – мрачно процедил Виктор. – Так я личинок, пастырь, на твои эксперименты не напасусь.