СЕМЕЙНЫЕ ИСТОРИИ ВОМБАТ-ГРАДА

— Ладно, — сказал он. — Но сначала — входной билет. Ты же сам говорил.

Кевин удивленно моргнул. Потом медленно, очень медленно, достал сухой эвкалиптовый лист, протянул Винсенту и торжественно объявил:

— Проходи. Дикость — временная, пробная, со скидкой за честность.

Винсент взял лист. И почему-то ему стало не обидно, а смешно.

Винсент смотрел на эвкалиптовый лист, который Кевин торжественно вручил ему вместо входного билета. Лист был сухой, хрустящий, и на нём даже не было надписи.

— Это… это всё? — спросил он.

— Это пропуск, — важно ответил Кевин. — Настоящие дикари не пользуются бумажками. Они доверяют природе. И честности. А ты, — он прищурился, — сегодня был честен.

И, не дожидаясь ответа, Кевин улегся на свою табличку и тут же забыл о клиенте, уйдя в новую бизнес-фантазию под условным названием «Сдаём в аренду тень от эвкалипта».

Целый день Винсент честно пытался быть дикарём. Он гонял шишки, ворчал на облака и даже пытался выучить муравьиный язык, который оказался очень тихим и деловым. К полудню, устав от столь серьёзной работы, он забрался под раскидистый куст. Положил узелок рядом. И остался один.

Тишина здесь была совсем не такой, как дома. Дома тишина была теплая — в ней слышалось, как папа перелистывает газету, как мама тихонько напевает на кухне. А здесь тишина была пустой. Она не слушала его. Она просто была.

Но чем дольше он сидел один, тем больше думал не о свободе, а о доме.

Он думал о том, как папа надевает очки и ищет их на лбу, потому что забыл, что уже надел. Как мама, напевая, печет оладьи и самые румяные всегда достаются ему. Как часы на стене тикают «тик-так, ты-лю-бим», и это слышно даже сквозь сон.

Он думал, что, наверное, сейчас мама моет посуду. Или уже достаёт муку для нового пирога. А папа сидит в кресле и ждет, когда начнется его любимая передача про вомбатов, которые строят плотины. И никто не говорит: «Винсент, неси тарелки». Никто не спрашивает: «А ты шарф надел?»

И ему стало так пусто, как той тишине под кустом.

Он закрыл глаза. Представил, что сейчас откроет их — и окажется дома. Что плед на плечах, что папа рядом, что мама зовет ужинать. Но когда он открыл глаза, вокруг был всё тот же куст, всё та же чужая тишина и узелок, который пах уже не корицей, а чем-то горьким.

— Я хочу домой, — сказал он тихо, впервые за весь день.

И в этот момент из узелка запахло корицей.

Сначала едва-едва, будто мама позвала его шёпотом. А потом — сильно, сладко, так, что у Винсента защипало в носу.

Он не выдержал. Развернул узелок. Достал пирог.

Тут же:

Муравьи выстроились в очередь, вежливо постукивая лапками.

Первый муравей, самый крупный, с блестящим панцирем, шагнул вперед и поднял лапку. Он выглядел как начальник, который привык, что его слушаются.

— Мы, — сказал он тоненьким, но деловитым голосом, — коллектив. У нас есть правила. Если вы, — он указал на пирог, — решили устроить раздачу, то просим соблюдать очерёдность и нормы выдачи.

Винсент растерянно заморгал.

— Но я… я просто хотел поделиться.

— Похвально, — кивнул муравей. — Но хаотичное пирогораздавание ведёт к беспорядкам. Мы предлагаем: один кусочек — на всех. Разделим по справедливости.

— Как? — спросил Винсент.

— А вот как, — муравей обернулся к своим. — Кто за равные доли?

Все муравьи дружно подняли лапки.

— Кто за то, чтобы начальнику дали чуть больше, потому что он больше всех работает?

Тот же муравей поднял лапку. Остальные замялись.

— Это… это нечестно! — пискнул кто-то из задних рядов.

— Тишина в зале! — рявкнул главный муравей. — Я тут вообще-то на добровольных началах!

Винсент смотрел на этот спор и не знал, смеяться ему или вмешаться. Но тут муравьи вдруг затихли. Один маленький, совсем крошечный муравьишка, протиснулся вперед и сказал:

— А можно я просто возьму крошку? Мне много не надо. Я просто хочу попробовать, как пахнет дом.

Винсент посмотрел на него. И почему-то вспомнил себя сегодня утром.

— Знаешь что, — сказал он. — Я сам разделю.

Он отломил кусочек, разломил его на мелкие-мелкие части и разложил перед каждым муравьем ровно столько, сколько помещалось на листочке. А самому маленькому дал чуть больше.

— Это за честность, — сказал он.

Муравьи на миг замерли. А потом… они устроили маленький праздник. С хлопаньем лапок, с круговыми танцами и тихим-тихим, едва слышным «ура!». Главный муравей, правда, пытался восстановить порядок, но его никто не слушал. И он махнул лапкой и тоже пустился в пляс.

С верхушки эвкалипта спустился попугай-ворчун, которого все звали Бубу. Аромат был настолько божественным, что даже его вечное недовольство на миг растаяло.

— Гм… — сказал Бубу, стараясь сохранить строгость, но уже приглядываясь к кусочку пирога. — Дикари, между прочим, не едят пироги. Особенно такие… мамины. Ты — поддельный дикарь!

— А кто ты? — спросил Винсент, чувствуя, что обижаться на попугая, который смотрит на пирог как на чудо, невозможно.

— Я? — Бубу выпрямился. — Я главный критик окрестных пирогов. Всё, что пахнет корицей, я обязан проверить. Это мой долг перед обществом.

— А если не проверишь?

— Тогда пирог может оказаться… недостаточно вкусным, — Бубу говорил это с таким трагизмом, будто речь шла о судьбе мира.

Винсент прищурился.

— А если он вкусный?

— Тогда я обязан выдать сертификат качества, — не моргнув, ответил попугай. — Это очень ответственная работа. Требует концентрации. И, как правило, большого куска.

Винсент засомневался всего на секунду. А потом решил: дикарь — он, конечно, дикарь, но мамин пирог не едят в одиночку.

Он отломил кусочек муравьям. Попугаю Бубу достался самый большой кусок.

— Экспертная оценка требует времени, — важно сказал Бубу, начиная клевать. — Я должен продегустировать…

Он не договорил. Потому что пирог оказался слишком вкусным, чтобы говорить.

— Твоя мама, — сказал он наконец, облизывая клюв, — гений. Я выдаю сертификат. Бессрочный. С правом повторной дегустации.

— Спасибо, — улыбнулся Винсент. — А где он, этот сертификат?

Бубу задумался.

— Я его… устно выдал. Это высшая форма доверия. Пиши сам.

И, довольный, улетел на ветку — дожевывать, ворча, что сегодня он, кажется, стал чуточку добрее, а это вредно для репутации.

Винсент остался один. Муравьи разошлись по своим делам, попугай углубился в дегустацию, даже ветер, кажется, устал и притих.

Пирог, еще минуту назад окруженный всеобщим вниманием, теперь лежал на листе лопуха, и никто на него не смотрел.

Винсент обвел глазами поляну. Кевин спал на своей табличке, поджав лапу. Муравьиная очередь рассосалась. Бубу что-то жевал на верхушке эвкалипта, но его уже не было слышно.

И тишина вернулась.

Не та, пустая, что была утром. Теперь она стала другой — тягучей, как патока. В ней было слишком много места для мыслей, которые Винсент гнал от себя весь день.

Без папиного «Спокойной ночи, комета-копилка!» и маминых объятий Винсент… заскучал. Даже палка-фантик не радовала.

Он сидел под кустом и вдруг подумал: а знает ли папа, что он здесь сидит? И мама знает? Или они уже поставили его тарелку в шкаф и убрали плед? Он представил, как сейчас накрывают на стол, а его место пустует. И ему стало так тоскливо, что он чуть не заплакал. Но не заплакал. Он решил: дикари не плачут. Дикари… дикари идут домой.

К вечеру Винсент подвёл суровые итоги. Причины провала Великого Побега были ясны:

«Дикие земли» оказались платным огородом коалы Кевина.

Запах маминого пирога напрочь выбивал из дикарского настроя.

Без папиных сказок на ночь тишина звенела слишком громко и одиноко.

Желание очутиться под знакомым пледом оказалось сильнее утренней мечты о вольной жизни.

Винсент поднялся. Отряхнул шерсть от сухой травы. Завязал узелок — теперь уже не так торжественно, как утром, а просто чтобы ничего не растерять по дороге. Палку-фантик он сначала хотел оставить, но потом всё же сунул под мышку. На всякий случай.

Он сделал шаг. Потом другой. Потом побежал. Узелок подпрыгивал на спине, фантик на палке трепетал на ветру, и Винсент вдруг поймал себя на мысли, что бежит он не от кого-то, а к кому-то. И это было самое правильное движение за весь день.

Лужок он пересек не заметив. Холм обогнул, даже не запыхавшись. А когда вдали показались знакомые крыши и свет в окнах — тот самый, — у него перехватило дыхание.

Он сбавил шаг. Потом и вовсе остановился.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю улицу. А вдруг они не ждут? А вдруг они уже… Он не договорил эту мысль, потому что дверь дома приоткрылась, и в полосе света показался знакомый силуэт.

Но Винсент не побежал. Он подождал, пока дыхание успокоится, поправил шляпу, расправил плечи. И только потом, с самым независимым видом, на какой был способен, зашагал к крыльцу, громко топая, чтобы его услышали.

— Вы... вы меня не ждали? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал обиженно, хотя сердце уже пело от радости.

Мама Милли ничего не сказала. Она просто стояла в дверях, вытирая лапки о фартук, и смотрела на сына так, будто видела его впервые за очень долгое время. А может, так оно и было.

Папа Торр медленно развернул газету, которую всё это время держал перед лицом. В ней была дырка в форме сына.

Винсент подошел поближе. Действительно, в газете зияла дыра — аккуратная, ровно по его контуру. Будто папа сидел и вырезал, пока ждал.

У Винсента защипало в носу.

— Как же не ждали? Даже ужин подгорел от ожидания!

— И считалка про голубую траву, — добавил папа, снимая очки, — сегодня она почему-то не работала. Пришлось ждать по старинке.

Мама достала пирог, от которого пахло таким уютом, что все «дикие земли» мира тут же померкли:

— Дикари любят с изюмом или без?

— С изюмом, — сказал Винсент, усаживаясь на своё место. — Я же теперь… почти дикарь. А дикари, говорят, любят с изюмом.

— Кто говорит? — удивился папа.

— Кевин, — вздохнул Винсент. — Но ему, кажется, нельзя верить. Он даже муравьёв в очередь построил.

И Винсент понял, что самая большая свобода — это не уйти куда глаза глядят. А иметь место, куда можно вернуться, и знать, что там тебя ждут — с ужином, свежей выпечкой и дыркой в газете ровно твоего размера.

А вечером, когда Винсент уже лежал в своей кровати и плед был натянут до самого носа, папа тихонько приоткрыл дверь.

— Спокойной ночи, комета-копилка, — сказал он.

Винсент улыбнулся в темноте. Он вдруг вспомнил, как впервые услышал это слово — давным-давно, когда был совсем маленьким и спросил у папы: «А что это значит?»

«Это значит, — ответил тогда папа, — что ты, как комета, летишь куда захочешь. А я стою на земле и собираю всё твоё сияние в копилку. Чтобы оно не пропало зря».

Тогда Винсент не понял. А теперь, кажется, начал понимать.

— Спокойной ночи, — ответил Винсент.

Он улыбнулся и закрыл глаза. За окном шептались эвкалипты. Папа уже притворил дверь, но Винсент всё ещё слышал его шаги — тихие, спокойные, домашние. «Комета-копилка», — подумал он. И ему показалось, что в груди у него и правда зажглась маленькая комета. Не чтобы лететь куда-то. Просто чтобы светить.

Глава 10. Секрет семейного счастья.

Что делает семью семьей? Общий дом? Одинаковые фамилии? А вот семья кенгуру — папа Джек, мама Лора и их сын Бунди — знали ответ: традиции.

Папа Джек работал в лесной больнице, мама Лора рисовала рассветы и играла на скрипке, а их сын Бунди — маленький кенгурёнок с большим сердцем — каждый день открывал для себя что-то новое.

У них был свой секрет. Не тот, что прячут в шкафу, а тот, что живет на кухне по вечерам. Когда за окном темнело, а на столе появлялись эвкалиптовые лепёшки, семья собиралась вместе, чтобы благодарить, смеяться и рассказывать истории. Это и было их главное сокровище.

День в Вомбат-граде заканчивался особенным образом. Когда первые звезды только начинали просыпаться на вечернем небе, а длинные тени от эвкалиптов лениво тянулись через весь сад, в доме семьи Кенгуру происходило нечто удивительное.

Солнце, превратившееся в румяный золотой блинчик, медленно скатывалось за горизонт, окрашивая кухонные занавески в теплый абрикосовый цвет. Именно в этот волшебный час, когда дневная суета осталась за порогом, а вечерняя прохлада еще только собиралась стелиться по земле, в их доме начиналось главное таинство — семейный ужин.

Именно в этот волшебный час на кухне начиналась особая магия — совместное приготовление ужина. Папа Джек, повязав синий клетчатый фартук, ловко управлялся с чугунной сковородкой, где шкворчали ароматные овощи — морковка, кабачки и сладкий батат, приправленные душистыми травами с их огорода. Его сильные лапы ловко перемешивали содержимое, а длинный хвост помогал ловить падающие со стола приборы.

Мама Лора в это время готовила главное сокровище семьи — пушистые эвкалиптовые лепёшки. Она замешивала тесто, добавляя в него капельку мёда и щепотку корицы, а Бунди, стоя на табуреточке, с важным видом посыпал их семенами.

И конечно, часть теста снова загадочно исчезла — маленький кенгурёнок не мог удержаться, чтобы не попробовать липкое лакомство пальцем.

— Бун-ди! — строго качала головой Лора, но глаза её смеялись.

— Это же для ужина!

— Я просто... проверяю качество! — оправдывался проказник, вытирая мордочку.

Мама Лора ничего не сказала. Она только протянула лапу и украдкой, будто это был их маленький секрет, потрепала Бунди за ухо. Тот зажмурился от удовольствия — мамины пальцы пахли мукой, корицей и чем-то ещё, что невозможно описать словами. Наверное, это был запах прощения.

— Ну и какое качество? — спросила она, пряча улыбку.

— Отличное, — серьёзно ответил Бунди.

— Можно добавлять в музей.

— В музей? — удивился папа Джек, отрываясь от сковородки.

— Ага. В музей вкусностей, которые лучше оставить на завтра. А то съешь сразу — и ничего не останется. А так радость длиннее.

Тут из печи потянуло таким ароматом, что Бунди забыл про музей. Золотистые лепешки одна за другой перекочевали на блюдо, и маленький кенгурёнок, не удержавшись, отщипнул кусочек от самой румяной.

Лора рассмеялась. Джек тоже. А Бунди, довольный, что его идею оценили, потянулся за следующей лепешкой. Уже хотел откусить — но вдруг передумал.

— Нет, — сказал он. — Эту я съем завтра. Он аккуратно положил лепешку на тарелку.

— Эту — в музей, — объяснил он.

Мама переглянулась с папой. И оба поняли: их сын растёт. Раньше он не мог удержаться, чтобы не съесть всё сразу. А теперь научился ждать.

На столе уже стоял кувшин с охлажденным чаем из манго, который приготовил Джек и тарелка со свежими ягодами, собранными Бунди днём. Когда наконец всё было готово, семья уселась за большой круглый стол. Скатерть с вышитыми кенгуру была первой работой Лоры — той, когда она только училась вышивать. В центре красовалось главное блюдо — тушеные овощи с пряными травами, окружённые золотистыми лепешками.

— Ммм, пахнет как в лучшем ресторане Сиднея! — восклицал Джек, удобно устраиваясь на своем стуле.

— Только вкуснее! — добавлял Бунди, уже хватая лепёшку.

— Потому что приготовлено с любовью, — улыбалась Лора, наливая каждому ароматный чай.

И вот, когда первые кусочки пищи исчезли с тарелок, началось самое главное.На секунду в комнате повисла тишина. Не та, пустая, которая бывает, когда не о чем говорить. А та, наполненная ожиданием. Будто кто-то невидимый поправил скатерть, проверил, все ли готовы, и только потом кивнул: «Начинайте». Бунди замер в этот миг. Даже лепёшка застряла в горле, потому что он знал: сейчас начнется то, ради чего они все сели за стол. Он смотрел на папу. Потом на маму. И ждал.

— Ну что, — улыбнулся папа Джек, разливая всем ароматный чай, — начинаем наш «круг благодарности»?

— Сегодня я благодарен своему ассистенту, коале Стиву, — начал он, поправляя очки. — Он вовремя подал мне стетоскоп, и мы спасли маленького опоссума!

— А я благодарна синему цвету, — задумчиво сказала мама Лора.

— Он сегодня помог мне нарисовать самое красивое небо над Вомбат-градом.

Все повернулись к Бунди. Кенгурёнок, набивший рот лепешкой, торопливо прожевал и выпалил:

— А я-я благодарен вот этому камешку! — он шлепнул на стол голубой камушек.

— Он такой гладкий, прямо как мамины блинчики! И и Вомбату Винсенту, который показал, где их искать!

— Ого, настоящая сокровищница! — восхитился папа, поднимая камешек к свету.

— Значит, сегодня у нас целых три повода для радости, — заключила мама Лора.

— За спасенного опоссума, за синее небо и за то, что в нашем доме живёт самый лучший в мире собиратель сокровищ!

Бунди от счастья чуть не опрокинул стакан — и это, конечно же, стало новым поводом для смеха. Стакан покачнулся, но устоял. Бунди успел подхватить его за секунду до того, как чай разлился бы по скатерти. Он замер с округлившимися глазами, прижимая стакан к груди, будто спас не посуду, а целое сокровище.

— Ловитель стаканов! — восхитился папа Джек.

— Это новая профессия?

— Ага, — выдохнул Бунди, осторожно возвращая стакан на место.

— Я теперь буду работать в цирке. Ловить всё, что падает.

— А как же больница? — притворно огорчился папа.

— В больнице тоже бывают падающие вещи, — серьёзно ответил Бунди.

— Градусники, например. Я буду ловить их до того, как они разобьются.

Мама Лора, которая всё это время смотрела на эту сцену, прикрыв рот ладонью, наконец рассмеялась:

— Значит, в нашей семье теперь два спасателя. Папа спасает зверят, а Бунди — стаканы и градусники.

— И лепёшки, — добавил Бунди, пододвигая тарелку поближе к себе.

— Лепёшки тоже надо спасать. А то вдруг упадут. Все снова засмеялись. А Бунди, довольный, что его приняли в «команду спасателей», с важным видом поправил салфетку и приготовился слушать дальше.

После того как последние крошки эвкалиптовых лепёшек исчезли с тарелок, а чашки с манговым чаем опустели ровно наполовину, на столе осталась лежать одна лепёшка — та самая, которую Бунди отложил на завтра. Мама Лора хотела её убрать, но Бунди тихо сказал:

— Оставь, пожалуйста. Это моя завтрашняя радость.

Папа Джек обвел всех весёлым взглядом, постучал ложкой по краю стакана и провозгласил:

— Так, внимание, внимание! Начинаем нашу вечернюю передачу «Новости Вомбат-града»! Специальный корреспондент — кенгурёнок Бунди! Какие сенсации ты принёс нам сегодня? Бунди тут же вскочил на стул, чуть не задев хвостом варенье, и торжественно объявил:

— Утконосы закрывают глаза под водой! Я видел это в ручье! Они выглядят как... как слипшиеся листья! А потом один вынырнул, брызнул мне в нос водой и прочитал целое стихотворение!

Мой нос — не просто нос, друзья,

Он лодка, компас у руля!

— И булькнул обратно! — закончил Бунди, с восторгом шлепая лапками по столу.

Родители переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: «Он правда видел утконоса, который читает стихи? Или это его воображение?» Но никто не сказал этого вслух. Потому что они знали: неважно, правда ли это. Важно, что Бунди смотрит на мир так, будто каждый день — маленькое чудо.

— Настоящий поэт, — улыбнулся папа Джек.

— А давай-ка запишем это стихотворение, чтобы не забыть?

— А какая рифма? — прищурилась мама Лора.

— Нос и руля? Это же не рифмуется!

— Утконосам можно, — ничуть не смутившись, ответил Бунди.

— У них клюв, они по-другому слышат.

Папа Джек улыбнулся:

— Вообще-то уши у утконосов есть, только без раковин — просто маленькие дырочки по бокам головы. Но под водой они их закрывают и слушают клювом. Он чувствует даже самые слабые колебания — как если бы ты приложил лапку к земле и уловил, что кто-то идёт.

— Ого, — Бунди приложил лапку к столу.

— Ничего не чувствую.

— А утконос чувствует, как шевелится маленькая креветка за три шага, — засмеялся папа.

— Вот такой у него супер-клюв.

— Здорово! — Бунди аж подпрыгнул на стуле.

— Значит, утконосы всё-таки особенные.

— Особенные, — согласился папа.

— И их поэзию мы уважаем. Даже если рифмы хромают.Он взял блокнот, который всегда лежал на подоконнике, и записал: «Бунди. Утконос. Стихи. Проверить».

Бунди посмотрел на папины каракули и почувствовал себя настоящим учёным. Его слова записывают. Значит, они важны.

— Ого! — мама Лора захлопала в ладоши.

— Значит, если я нарисую утконоса с закрытыми глазами, это будет научное открытие?

— Абсолютно! — серьёзно кивнул Бунди.

— Тогда моя очередь, — улыбнулся папа Джек.

— Сегодня на приёме был ёжик, который чихнул и свернулся в шар от испуга! Пришлось объяснять, что это просто безобидный пыльный кролик под столом.

— Ха! Как моя кисточка вчера, — засмеялась Лора.

— Кстати, я вычитала, что если смешать жёлтый и синий

— Получится зелёный! — перебил Бунди.

— Верно! Но знаешь, какой именно зелёный? — загадочно прищурилась мама.

— Как молодые листья эвкалипта после дождя или как кожура кислого лайма? Завтра проверим?

Бунди закивал так сильно, что чуть не свалился с табурета. Он обожал смешивать краски. Это было похоже на волшебство: берёшь жёлтый, берёшь синий, проводишь кисточкой — и на бумаге появляется что-то новое. То, чего только что не было.

— А если добавить белый? — спросил он, уже придумывая завтрашний эксперимент.

— Будет светло-зелёный, — ответила мама. Как молодая травка на рассвете.

— А черный?— Тёмно-зелёный. Как глубокая часть леса, куда редко заглядывает солнце.

— А красный?

Мама Лора задумалась.

— Красный испортит зелёный, — сказала она.

— Получится грязно-коричневый. Но иногда и такой цвет нужен. Для коры деревьев, например.

Бунди представил, как они завтра с мамой смешают десятки оттенков, и его сердце забилось чаще.

— А можно я сам буду смешивать? — попросил он.

— Без подсказок?

— Можно, — улыбнулась Лора.

— Но сначала — помыть кисточки. Это главное правило художника.

— И спасателя, — добавил папа Джек, подмигивая.

— И поэта, — не сдавался Бунди.

— Утконосы, между прочим, тоже моют клювы после еды.

— Вот видишь, — засмеялась мама.

— Сколько мы сегодня узнали про утконосов. А завтра узнаем про краски.

После ужина каждый занимался своим любимым делом. Джек читал. Лора играла на скрипке. Бунди собирал свою любимую мозаику. Перед сном Бунди спросил:

— Почему всегда надо ужинать вместе? Я хочу смотреть мультики!

— Традиции — как корни у дерева, — объяснила Лора.

— Без них мы «упадем», когдаподует сильный ветер.

— Но скучно! — упрямился Бунди.

— Тогда давай создадим новую традицию? — предложил Джек.

— После ужина — 15 минут мультиков, но только если будешь рассказывать, чему они тебя научили!

— Ура! — закричал Бунди. Он подпрыгнул на стуле так, что чуть не опрокинул тарелку с лепешкой. Папа Джек успел подхватить её на лету.

— Лепешка спасена, — торжественно объявил он, возвращая тарелку на место.

— А я что говорил? — засмеялся Бунди.

— В нашей семье все ловят! Папа протянул лапу и потрепал сына по макушке. Без слов. Просто жест. Но Бунди почувствовал в нём столько тепла, сколько не чувствовал даже от маминого пледа в холодные вечера.

— Пятнадцать минут, — напомнила мама Лора.

— И ни секундой больше.

— А если мультик будет интересный? — попытался договориться Бунди.

— Тогда ты расскажешь нам, чему он тебя научил, — ответил папа.

— И мы продлим на пять минут. За честность.

— За честность? — переспросил Бунди.

— За честность, — подтвердил папа.

— Это самая дорогая валюта в нашем доме. Бунди задумался. Потом кивнул и серьёзно сказал:

— Я буду честным. Даже если мультик окажется скучным.

— Договорились, — папа протянул лапу, и они обменялись рукопожатием — как взрослые, как партнёры, как те, кто умеет договариваться.

И так, день за днём, в доме семьи Кенгуру рождались и крепли их особенные традиции. Аромат маминых эвкалиптовых лепёшек, смешанный с пряными травами из папиного рагу. Вышитые кенгуру на скатерти, которые будто подмигивали Бунди, когда он ронял крошки. Теплые разговоры при свете лампы — то веселые, то задумчивые, но всегда искренние и совместный смех. Но самое главное — то самое семейное тепло, которое оставалось в сердце даже после того, как гас свет, и Вомбат-град засыпал под шёпот эвкалиптов.

Когда Бунди уже лежал в своей кровати, а свет на кухне погас, в доме еще долго было не тихо. Не потому, что кто-то говорил. А потому, что тепло, которое накопилось за ужином, не могло исчезнуть сразу. Оно перетекало из комнаты в комнату, как река, которая знает своё русло. Джек сидел в кресле и листал медицинский журнал, но не читал. Он слушал, как Лора наигрывает что-то тихое на скрипке, и думал о том, как ему повезло. Лора играла, глядя в окно на звёзды, и улыбалась. Ей казалось, что каждая нота, которую она извлекает, ложится на плечи мужа и сына тёплым одеялом. А Бунди уже засыпал. Но перед тем как заснуть, он прошептал в подушку: