Великий страх: Истерия и хаос Французской революции

В бедственном положении рабочих в городах – так называемой городской черни – сомневаться почти не приходилось. При малейшем подорожании хлеба реакция рабочих вызывала тревогу у властей как в Париже, так и в других городах. Наиболее удачливые из рабочих получали от 30 до 40 су, и когда цена хлеба превышала два 2 су за фунт, то в темных кварталах, где они жили, начинались брожения. Кроме мастеров-ремесленников в городах всегда существовало неустойчивое население, состоявшее из разнорабочих и грузчиков – что-то вроде резервной армии, обреченной на безработицу. Во времена кризисов эта армия увеличивалась за счет многочисленных бродяг и сезонных поденщиков.

Что касается деревень, в которых почти всегда и рождался Великий страх, то мнение Тэна было подвергнуто критике даже теми, кто считал себя его учениками. Их возражения заключались в том, что в 1789 году уже было много мелких собственников, что крестьяне были не так бедны, как они пытались представить, а наказы, составленные для Генеральных штатов, не заслуживают доверия. Как было сказано недавно, «на всеобщее обозрение выставлялась бедность, за лохмотьями которой скрывалась спокойная, часто зажиточная, а порой даже более чем обеспеченная жизнь». Между тем продолжавшееся в течение приблизительно 30 лет критическое изучение наказов подтвердило их обоснованность, и проводившиеся одновременно углубленные исследования положения сельских слоев населения подтверждают правоту Тэна.

Разумеется, в 1789 году крестьяне владели значительной частью земель – возможно, около трети в общей сложности. Однако эта доля сильно варьировалась от региона к региону и даже от прихода к приходу. Если в Лимузене, окрестностях Санса и на юге Западной Фландрии она составляла примерно половину, то в Камбрези уже немногим больше четверти, а в регионе Тулузы и того меньше. Вблизи крупных городов (например, вокруг Версаля), а также в лесных районах, на пустошах и в заболоченной местности эта доля нередко опускалась ниже 1/10 и иногда даже снижалась до 1/12.

Так как в то время плотность населения в сельской местности была гораздо выше, чем сегодня, многие семьи не владели ничем – у них даже не было хижины или собственного огорода. В Камбрези и окрестностях Тюля в таком положении находилась каждая пятая семья, в Орлеане – каждая четвертая, в нормандском бокаже[10] неимущими были две из пяти семей, а в некоторых районах Фландрии и вокруг Версаля, где сформировался самый настоящий сельский пролетариат, прослойка неимущих составляла 3/4. Что касается крестьян, обладавших собственностью, то их владения обычно были довольно скромны: из 100 таких собственников в Лимузене 58, а в районе Лана (Пикардия) 76 не имели и пяти арпанов (менее двух гектаров); в местности, которая в дальнейшем войдет в департамент Нор, 75 крестьян из 100 владели участками менее гектара. Этого было недостаточно, чтобы прокормить семью.

Аграрный кризис проявился бы еще острее, если бы система земледелия не была намного более благоприятной для крестьян, чем в остальной Европе. Священников, дворян и буржуа, которые обрабатывали земли сами, было мало. Поскольку в их распоряжении не было крепостных, обязанных выполнять барщину, как у мелких помещиков в Центральной и Восточной Европе, они сдавали свои земли в аренду, как английские лендлорды. Но если в Англии землю обрабатывали крупные фермеры, то во Франции существовали хозяйства самых разных размеров – от ферм площадью несколько сотен гектаров до небольших огороженных участков, наделов и делянок в несколько ар. Большинство участков земли предоставлялось в пользование бедным фермерам; многие наделы даже отдавали в аренду отдельно, так что поденщики могли обрабатывать только часть поля или луга, и мелкие собственники получали возможность расширять свои владения. Таким образом снижалось число тех, у кого не было земли для обработки, – иногда это снижение было значительным. Несмотря на улучшение положения, проблема никуда не исчезала: подавляющему большинству крестьянских хозяйств так и не хватало земли, чтобы прокормить семью. На севере Франции 60–70% крестьян владели землей, площадь которой не превышала гектара, 20–25% – площадью менее пяти гектаров.

Наконец, эта ситуация продолжала ухудшаться в связи с тем, что население Франции постоянно росло, за исключением отдельных регионов (например, внутренней Бретани, где свирепствовали эпидемии). С 1770 по 1790 год предполагаемый рост населения составил около двух миллионов человек. «Число наших детей приводит нас в отчаяние, – пишут в своем наказе жители деревни Ла-Кор из бальяжа Шалон, – нам нечем их кормить и не во что одевать; у многих из нас по восемь-девять детей». Следовательно, число крестьян, не владевших землей ни в собственности, ни в аренде, росло, а поскольку уже в то время земли бедняков часто подвергались разделу при наследовании, участки сельских жителей становились все меньше. В наказах из Лотарингии часто упоминается о сокращении числа «пахарей» – то есть обычных крестьян. К концу Старого порядка повсюду встречаются люди, ищущие землю: нищие захватывают общинные угодья, кишат в лесах, на пустошах и возле болот. Они недовольны привилегированными сословиями и буржуазией, которые передают право на использование земли управляющим или старшим слугам. Они требуют продажи, а иногда даже бесплатной раздачи королевских владений и церковных земель. Начинает набирать силу мощное движение против крупных ферм, которые в случае их раздробления могли бы дать работу многочисленным семьям.

Работа была нужна всем людям, не имевшим земли, а те, у кого ее было недостаточно, чтобы жить независимо, нуждались в дополнительном заработке. Где они его находили? Самые предприимчивые или удачливые становились торговцами или ремесленниками. В некоторых деревнях (и еще чаще – в небольших городках) можно было встретить мельников, трактирщиков, торговцев яйцами и домашней птицей или торговцев хлебом; в центре и на юге страны – винокуров, а на севере – пивоваров. Кожевенники встречались реже – больше было каретников, шорников, кузнецов и мастеров по изготовлению деревянных башмаков. Кто-то находил работу на стройках, каменоломнях, кирпичных и черепичных заводах. Но подавляющему большинству приходилось просить работу у крупных землевладельцев. Так, в наказах семи приходов бальяжа Вик в Лотарингии упоминается, что поденщики составляли 82% населения; в бальяже Труа этот показатель достигал 64%. За исключением сезона жатвы и сбора винограда, работы было немного, а зимой нанимали только нескольких молотильщиков, и почти все поденщики оставались без доходов. Поэтому их заработки оставались очень низкими и сильно отставали от постоянного роста цен на продукты в годы, предшествовавшие революции. Только в период сбора урожая можно было попытаться оказать давление на хозяев, что часто приводило к конфликтам (в частности, в окрестностях Парижа) – некоторые эпизоды Великого страха объясняются именно этими конфликтами. На севере Франции сельскохозяйственные рабочие зарабатывали в лучшем случае 12–15 су в день с питанием, но чаще – менее 10 су, а зимой – не более 5–6. Те, у кого был хотя бы небольшой участок земли, могли как-то сводить концы с концами в урожайные годы, особенно если им удавалось пристроить детей на работу в поле, пастухами или слугами. Но простые поденщики были обречены на вечную нищету, о чем свидетельствуют многочисленные наказы, в которых сохранились их проникновенные обращения. «Государь, мой король, – восклицают крестьяне деревни Шамнье (историческая область Ангумуа), – если бы вы знали, что творится во Франции! Ваш народ так страдает от ужасной нищеты и страшной бедности!»

В некоторых регионах сельскохозяйственная промышленность, к счастью, предоставляла возможность дополнительного дохода. Торговцы наживались за счет того, что дешевой рабочей силы стало слишком много. Почти все прядильное производство, значительная часть ткацких и трикотажных фабрик были перенесены в деревни Фландрии, Пикардии, Шампани, Бретани, Мэна, Нормандии и Лангедока. Крестьянину давали сырье, а иногда и оборудование, и он ткал у себя в хижине, в то время как его жена и дети беспрерывно пряли. Когда приходило время работать в поле, он оставлял ткацкий станок. Металлургическая промышленность и производство стекла по-прежнему оставались сельскими, так как они могли приносить выгоду только вблизи лесов, обеспечивавших древесное топливо и дававших работу многочисленным дровосекам и углежогам. К тому же начинался отток рабочей силы в города, когда промышленность не могла или не хотела выходить за их пределы. Так, в Нанте отмечались группы сезонных рабочих, которые уходили весной, а в Труа в октябре 1788 года, предположительно, находилось более 10 000 безработных, но 6000 из них были приезжими и они сразу же уезжали, если им не хватало работы. Разумеется, заработные платы в промышленности тоже были очень низкими. На севере Франции квалифицированные рабочие зарабатывали от 25 до 40 су в день (без питания), подмастерья и чернорабочие – от 15 до 20 су, ткачи – не более 20 су, а прядильщицы – от 8 до 12 су. Так, в 1790 году местные власти одной из фламандских коммун отмечали следующее: «Можно с уверенностью сказать, что человек, зарабатывающий всего 20 су в день, не способен прокормить большую семью, а тот, кто живет меньше чем на 15 су в день, – бедняк».

Коллективные права оставались существенным подспорьем для бедных крестьян вплоть до конца Старого порядка. Они могли подбирать колосья и рвать стебли, которые в результате использования серпа оставались очень высокими – такая солома служила для ремонта крыш и подстилок в стойлах. Право выпаса скота на неогороженных полях после сбора урожая и на лугах позволяло им обеспечивать корм животным после второй, а иногда даже после первой косьбы. Наконец, во многих деревнях имелись обширные общинные земли. Но во второй половине XVIII века эти «традиции» подверглись серьезному пересмотру со стороны привилегированных землевладельцев и крупных фермеров, поддерживаемых правительством. Крестьяне сопротивлялись изо всех сил. Бальзак описывал в романе «Крестьяне» эту бесконечную скрытую войну, которую они вели с узурпаторами и их приспешниками, но не хотел признавать, что, находясь в столь бедственном положении, бедняки уже не могли выживать.

Подытоживая все вышесказанное, можно сказать, что в обычное время бóльшая часть крестьян хоть как-то сводила концы с концами только в наиболее плодородных и оживленных регионах. Несомненно, это уже был значительный успех! Однако многим другим повезло гораздо меньше, и даже в самых благополучных регионах малейшее ухудшение ситуации могло привести к катастрофе. При этом кризисы случались нередко.

Прежде всего, судьба народа зависела от урожая. Но от трудностей не избавлял даже урожайный год. Поскольку молотьба производилась цепами, зерно становилось доступным постепенно, на протяжении зимы. До этого снопы приходилось хранить в стогах, так как зачастую амбаров не хватало. Собранный урожай подстерегало много опасностей! Непогода, пожары, мыши! До начала обмолота приходилось жить на «старом зерне». Если урожай был плохим, то будущее омрачалось надолго, так как на следующий год амбары пустели и тяжелый период между урожаями еще больше затягивал голод. Поэтому крестьяне, точно так же, как и жители городов, приходили в ярость, когда видели, как торговцы увозили местное зерно – старых запасов хлеба всегда не хватало. По этой же причине крестьяне с подозрением относились ко всем сельскохозяйственным новшествам типа расширения лугов и садов или выращивания масличных культур или марены[11] – да, крупным фермерам это было выгодно, но в результате такого использования земли зерна собирали меньше.

Опасаться следовало не только капризов природы – были еще и увеличивавшие налоги войны с рисками насильственного изъятия продуктов в приграничных районах, транспортных повинностей, принудительного сопровождения, произвола солдат и разорения. Следует также отметить, что, несмотря на то что развитие промышленности обеспечивало работой многих людей, оно также формировало их зависимость от рыночной конъюнктуры. Так как Франция превратилась в страну-экспортера, то война или голод в далеких краях, повышение таможенных пошлин или запрет на ввоз могли обречь французских рабочих на безработицу.

Все эти бедствия разразились фактически одновременно в годы, непосредственно предшествовавшие революции. В 1788 году урожай оказался скверным. Турция только что вступила в войну против коалиции России и Австрии, Швеция выступила на ее стороне, и Пруссия проявляла намерение последовать ее примеру при поддержке Англии и Голландии, в результате чего Польша стряхнула российское давление. Балтика и восточные моря Средиземноморья стали небезопасными, а рынки Центральной и Восточной Европы постепенно закрылись. Более того, свою роль также сыграла и мода: Испания запретила ввоз французских тканей, и предпочтение стали отдавать батисту, пренебрегая изделиями из шелка, что нанесло удар по процветающей ранее лионской текстильной мануфактуре.

Это драматичный и достойный сожаления факт: политика монархии существенно усугубила кризис, который сыграл столь важную роль в разрушении Старого порядка. Эдикт 1787 года полностью освободил торговлю зерном от всякого регулирования: земледельцам, которые раньше были обязаны привозить зерно на рынок, позволили продавать его у себя дома, и перевозка зерна по суше и морю стала полностью свободной, а сам экспорт разрешили без каких-либо ограничений. Правительство хотело поддержать сельское хозяйство, обеспечив ему выгодные цены, но из-за плохого урожая 1788 года закрома оказались пустыми и начался безудержный рост цен. Он достиг своего пика только в июле 1789 года: в тот момент хлеб в Париже стоил 4,5 су за фунт, а в некоторых регионах – еще дороже: на побережье Ла-Манша за него платили 6 су.

Более того, в это же время недальновидность правительства вызвала кризис безработицы. В 1786 году оно заключило с Англией торговый договор, в соответствии с которым значительно снижались таможенные пошлины на ввозимые во Францию промышленные товары. По сути, идея была хорошей: ощущалась необходимость перенять английские «механизмы», и конкуренция представляла собой лучший способ принудить к этому французских промышленников. Однако разумнее было бы взвесить последствия такого решения и обеспечить французскому производству подходящую защиту на период адаптации. Вместо этого власти сразу же открыли границы для английской промышленности, чье превосходство было подавляющим, тем самым вызвав экономический шок. В Амьене и Абвиле из 5672 ткацких станков, работавших в 1785 году, к 1789 году было остановлено 3668, что лишило работы предположительно 36 000 человек. В производстве трикотажа простаивали 7000 станков из 8000. И так происходило повсеместно, не говоря уже о других отраслях.

В обычное время кризис, вероятно, не продлился бы очень долго, но он усугублялся ограничением экспорта и происходил одновременно с резким ростом цен на основные жизненно важные продукты, что и привело к фатальным последствиям.

2

Бродяги

Голод естественным образом порождал нищенство. Это была настоящая беда деревень. Что еще оставалось делать калекам, старикам, сиротам и вдовам, не говоря уже о больных? Благотворительные учреждения, которых не хватало и в городах, в деревнях практически отсутствовали. Как бы то ни было, безработные не получали никакой поддержки – им оставалось только просить милостыню. По меньшей мере десятая часть сельского населения нищенствовала круглый год, переходя от фермы к ферме в поисках куска хлеба или лиара[12]. По некоторым данным, на севере Франции просить подаяние был вынужден каждый пятый. В периоды роста цен ситуация становилась еще хуже, потому что даже наемные рабочие, не имея возможности добиться повышения заработной платы, больше не могли прокормить свои семьи. Тем не менее к нищим не всегда относились враждебно. В некоторых наказах можно даже найти возражения против заключения нищих в тюрьмы: по всей видимости, их писали мелкие земледельцы, которые тоже когда-то нищенствовали сами и осознавали, что могут снова оказаться в таком же положении, когда съедят последний мешок зерна и продадут свою жалкую скотину. Чем беднее была деревня, тем крепче была в ней взаимовыручка. В конце ноября 1789 года жители деревни Нантья в Лимузене приняли решение распределить нуждавшихся в помощи бедняков между более зажиточными семьями, которые должны были их кормить, «чтобы поддерживать их жизнь до тех пор, пока не будет принято иное решение». Однако, как правило, самые богатые местные фермеры (как звали их на севере – тузы) относились к этому с недовольством и жаловались в свою очередь. Их недовольство сборщиками десятины отчасти объяснялось тем, что часть ее должна была идти на помощь беднякам, а вместо этого, даже уплатив налог, крестьянам приходилось подавать милостыню всем подряд. Еще можно было смириться с поддержкой неимущих из своего прихода – их потребности можно было контролировать и держать бедняков в узде, оказывая им помощь через официальные структуры, – но голод заставлял нищих покидать свои родные места и бродить по округе, преодолевая многие лье. Эти скитания морально разлагали людей: работоспособные превращались в бродяг, и на порогах домов появлялись странные, пугающие своим видом чужаки. И тогда пробуждался страх.

Помимо подлинных нищих были и притворщики. Ожесточенные крестьяне охотно обвиняли попрошаек в лени, и нельзя сказать, что это всегда было несправедливо. Просить милостыню не считалось позорным. Отец семейства, обремененный детьми, не стеснялся отправлять их «на поиски хлеба» – это воспринималось как обычное ремесло, ничем не хуже других. Если полученный хлеб оказывался слишком черствым, им кормили скот. В налоговых реестрах можно встретить «собственников», в графе «род занятий» у которых значится слово «нищий». В определенные дни милостыню по традиции раздавали аббатства. В наказах Онфлёра имеется следующее свидетельство: «День раздачи – это день праздника: человек откладывает в сторону свои заступ и топор и предается лени». Так духовенство увековечивало христианскую традицию, согласно которой бедность, поддерживаемая благочестивыми подаяниями, считалась достойным уважения положением и даже признаком святости. Странствующие монахи еще больше укрепляли это представление. Во время Великого страха причиной нескольких приступов паники стали бродяги, переодетые мерседариями[13]. Эти монахи действительно имели право собирать пожертвования в пользу христиан, обращенных в рабство берберскими корсарами.

Тревога, которую сеяли нищие, несомненно, усиливалась из-за миграции рабочих. Население было гораздо более непредсказуемым, чем это иногда представляют. «Им ни до чего нет дела, – писала еще в 1754 году Торговая палата Руана, – лишь бы только они могли зарабатывать себе на жизнь». Помимо странствующих подмастерьев на дорогах всегда было полно иных людей в поисках заработка. Из 10 200 безработных, которых насчитывали в Труа в октябре 1788 года, как уже упоминалось выше, 6000 покинули город. Некоторые смогли вернуться в свои деревни, но многие наверняка скитались из города в город, пока не находили себе место. Безработных, разумеется, привлекали строительные работы на каналах в центре страны и в Пикардии, а также на дамбе в Шербуре. То же самое можно сказать и о благотворительных мастерских на Монмартре. Но принять всех желающих было невозможно, так что в ожидании безработным приходилось нищенствовать. В результате в 1789 году крупные города, особенно Париж, столкнулись с резким ростом числа бездомных. На этот рост, наряду с недовольством, влиял также и авантюризм. Фермерские работники часто уходили, даже не предупредив хозяев. Землевладельцы жаловались по этому поводу, но не признавали того, что сами относились к своим работникам жестоко, и не понимали, что их уход был обусловлен отчаянием и ненавистью к хозяевам. Другие же убегали, чтобы не попасть в рекруты или ополчение. Еще одним фактором, усугубляющим нестабильность, была сезонная миграция рабочих. В Париже к тому времени уже сформировались настоящие батальоны «лимузенцев», работавших на строительных площадках в качестве каменщиков; уроженцы Оверни разъезжались по разным регионам: дубильщики из Сентонжа нанимали их из года в год; многие также уезжали в Испанию, где сталкивались с выходцами из французских Пиренеев. Из Савойи в страну прибывал постоянный встречный поток рабочих: из Лотарингии даже поступали жалобы на их «нашествие». Но особенно массовыми перемещения становились во время жатвы и сбора винограда: горцы спускались тогда в долины; жители Нижней Бургундии и Лотарингии тысячами направлялись в Бри и Валуа; Эльзас призывал на помощь рабочих из Брайсгау и немецкой Лотарингии; сельские просторы Кана пополнялись жителями бокажа, прибрежные районы Фландрии – рабочими из Артуа, а Нижний Лангедок привлекал сезонных работников с плато Кос и Черных гор.

По деревням также разъезжали многочисленные странствующие торговцы. Среди них были добропорядочные люди, приносившие огромную пользу, так как в сельской местности почти не было продававших товары в розницу лавок. Таким был, например, Джироламо Нозеда, с которым нам еще предстоит познакомиться поближе: ко времени Великого страха в Шарльё его уже знали 20 лет как разъездного галантерейщика. Однако большинство странствующих торговцев не вызывали особого доверия. Каждый год из нормандского бокажа в Пикардию и даже в Голландию приезжали бедолаги, привозившие в своих тюках сетку из конского волоса, сделанную их женами, или мелкую медную посуду из Теншбре или Вильдьё. В наказах Аржантёя местные жители сетуют на торговцев кроличьими шкурками. В Булонне́[14] желали избавиться от шарлатанов и дрессировщиков медведей, не говоря уж о бродячих лудильщиках и жестянщиках. Так, 28 мая 1788 года приходской священник деревни Вильмуайен написал в собрание округа Бар-сюр-Сен следующее: «Необходимо принять меры, чтобы избавить нас от набегов толп людей с тюками, которые они повсюду таскают с собой, детьми и их матерями. Они беспрестанно крутятся возле наших домов и стучатся в двери. Мы, священники, с болью видим, как распутные девицы в сопровождении молодых, здоровых, пригодных к работе парней, обеспеченных товаром, устраивают пирушки в местных кабаках, а потом спят вповалку, несмотря на нашу уверенность в том, что они не состоят в браке».

Все эти странники, даже если и не просили милостыню, то, по крайней мере, заходили вечером к фермерам, чтобы попросить еду и ночлег. Как и настоящих нищих, их не выгоняли. Между тем дело было не в великодушии или милосердии – фермеры негодовали в глубине души, скрывая свои чувства. В наказах деревни Виламблен возле Пате писали следующее: «Нищенство подобно бархатному напильнику – оно медленно, но верно стачивает нас». Бродяг боялись. Свою роль, конечно, играл и страх перед насилием, но гораздо больше опасались безымянной мести: бродяги могли вырубить деревья, разрушить изгороди, искалечить скот или, самое страшное, поджечь дом. Впрочем, даже в случае выплаты нищим их «доли» крестьян иногда ждали неприятности. Бродяги не всегда были злыми людьми, но, как правило, они не питали особого уважения к чужой собственности. Разве плоды, висящие над дорогой, не принадлежат тем, кто их срывает? Неужели нельзя собирать виноград, если хочется пить? Порядочностью не отличались даже извозчики. Среди ходатайств региона Бри встречаются гневные записи, обличающие извозчиков из Тьера, которые доставляли в Париж древесный уголь. Они ездили в повозках прямо по засеянным хлебом полям, сносили изгороди, чтобы сократить дорогу, и выпускали лошадей пастись на чужих лугах. Вступив на этот путь, инстинктивно или под давлением голода, бродяги могли зайти слишком далеко. Когда их число возрастало, как в 1789 году, они в конечном счете сбивались в шайки и, набравшись дерзости, фактически превращались в разбойников. Хозяйки видели, как они внезапно появлялись возле домов, когда их мужья работали в поле или уезжали на рынок. Бродяги осыпали женщин угрозами, если милостыня казалась им слишком скудной; брали в амбарах все, что им нравилось; требовали денег или устраивались в сараях, не спрашивая ни у кого разрешения. Потом они стали выпрашивать милостыню и по ночам, не давая спать перепуганным жителям деревень. Вот что писал 25 марта один землевладелец из окрестностей Омаля: «В ночь со среды на четверг ко мне явилась дюжина молодцев», «нам есть чего бояться с сегодняшнего дня и до августа». 30 июля появилась следующая запись: «Мы всегда ложимся спать в страхе. Ночные бродяги терзают нас не меньше, чем дневные, которым несть числа».

С приближением жатвы в деревнях начинал витать страх. Колосья срезали ночью еще зелеными. С самого начала жатвы по полям, не обращая внимания на запреты, уже бродили орды незаконных сборщиков колосьев из других приходов. Еще 19 июня Исполнительная комиссия округа Суассон запросила у барона де Безенваля драгунов, «чтобы обеспечить сбор урожая». 11 июля военный комендант Артуа граф де Соммьевр передал в Париж аналогичные прошения, поступившие от городских властей Кале, а 16 июля добавил: «Просьбы об отправке вооруженных отрядов для охраны полей поступают ко мне со всей Пикардии». 24 июля из окрестностей Шартра писали: «Похоже, что народ сейчас настолько перевозбужден, что, прислушиваясь к своему насущному и не терпящему промедления голоду, может почувствовать себя вправе облегчить свою нищету с началом сбора урожая. И тогда он не ограничится обычным для себя незаконным сбором колосьев – доведенные до отчаяния долгой и невыносимой дороговизной люди могут сказать себе: “Вознаградим себя за былую нищету! В крайней нужде все становится общим – давайте есть досыта!” Такая реакция народа станет не меньшей бедой для урожая, чем выпадение града. Нужда глуха как к справедливости, так и к здравому смыслу». Для властей эти тревоги были вполне обоснованны. Интендант Лилля Эсмангар писал военному министру еще 18 июня: «Вы увидите, насколько важно заранее принять меры, чтобы предотвратить ужасное бедствие, которое повлечет бесчисленные несчастья. Речь идет о страхе перед возможным разграблением урожая в деревнях – либо до его созревания, либо после его сбора… Нет никаких сомнений в том, что крестьяне и фермеры многих кантонов живут в ужасе перед этим злом, но делают вид, что не верят в эту угрозу». Эти слухи дошли и до городов, в том числе и до Парижа, и в них поверили: в июле каждый день упоминалась недозрелая пшеница, которую «срезали еще зеленой». Говорили и о разграбленном урожае. Это будет главным преступлением, в котором обвинят разбойников времен Великого страха.