Акатунга: Рождение вождя

– Тиама, что это было – нежно повторил я свой вопрос.

– Акатунга… – всхлипнула она, прижимаясь ко мне плечом. – Это, это наши новые традиции. Перед тем как муж и жена начинают жить вместе, проводится обряд свадьбы, на котором жрецы и все желающие должны трахнуть жену. И чем больше будет желающих, тем счастливее будет их совместная жизнь. Так считается…

Она зарылась лицом в мою львиную шкуру. На груди стало мокро.

– Раньше такого не было, – сказала она, немного успокоившись. – Около пяти лет назад Масенджи пришёл к нам. Откуда – никто не знал. Говорил красиво, складно. Обещал, что духи дадут нам силу, если мы будем чтить древние обычаи. Люди слушали, кивали. Кто ж против духов? А потом… потом он сказал, что духи требуют жертв. Не животных – людей. И что самый угодный богам обряд – это когда невесту перед свадьбой познают все мужчины племени.

– И ему поверили? – недоверчиво спросил я.

– Сначала не все, – Тиама покачала головой. – Старейшины спорили, женщины плакали. Даже мой отец, вождь, – она запнулась, – он пытался его остановить. Сказал, что такого никогда не было, что предки не учили нас насиловать своих женщин. Масенджи тогда ещё не имел большой силы, просто ходил и шептал. Но у него уже были сторонники. Те, кому понравилась его идея.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

– Масенджи выбрал первую свадьбу. Девушку звали Айно. Ей было пятнадцать. Её жених, Танделе, попытался отказаться. Сказал, что не позволит трогать свою жену. Мой отец поддержал его. Вышел перед толпой и сказал: «Это не наш обычай. Я запрещаю».

– И что же Масенджи?

– Он улыбнулся. Подошёл к отцу и спросил так громко, чтобы все слышали: «Ты вождь, Мвабу. Ты должен защищать свой народ. Но кто защитит народ от тебя, если ты отворачиваешься от воли духов?» И кивнул своим людям.

Она замолчала, и я понял, что дальше будет самое страшное.

– Его избили, – тихо сказала Тиама, и по щеке у неё снова потекла слеза. – Прямо на площади. При всех. Жрецы Масенджи били его палками, а он не падал. А когда все же упал, они продолжили бить. Я думала, он умрёт. Танделе и еще несколько человек бросились ему на помощь – Танделе убили сразу, копьём в спину, других просто сильно избили.

Я сжал кулаки до хруста.

– А потом… потом они взяли Айно. Все. Один за другим. А Масенджи стоял рядом и улыбался. Говорил, что так надо, что духи теперь довольны. И смотрел на моего отца, который лежал в луже крови и не мог даже пошевелиться.

Меня замутило. Перед глазами снова встала картина сегодняшнего праздника – те же лица, те же улыбки.

– После этого никто уже не спорил, – закончила Тиама. – Мой отец выжил, но с тех пор молчит, когда Масенджи говорит. А ты сам видел сколько оказалось желающих трахнуть будущую жену. Такую же поддержку и даже больше, ему оказали местные не женатые мужчины. Им этот обряд даже нравится. А те, кто хотели защитить своих невест, знают, что их убьют. И молчат.

Н-да, – подумал я. Человеческие пороки никогда не исчезнут: жадность, тщеславие, похоть – их яркие представители отлично уживаются в такой личности как шаман племени.

– Жуть какая-то. Неужели ничего нельзя сделать?

– Я… я не знаю. – потупила взор Тиама. – Древние традиции живут в сердцах соплеменников. В соседнем племени, говорят, существует обычай, где мальчикам наносят ожоги на лице, руках и теле специальными клеймениями, называемыми «посредниками общения с духами». Считается, что процедура делает мальчика настоящим взрослым, приобщает его к тайнам племени и даёт доступ к мудрости старших.

– Что? Это неправильно. Так нельзя, – выдохнул я. И вдруг, неожиданно для самого себя, добавил: – Я это исправлю.

Слова вырвались раньше, чем я успел подумать. Но, сказав их, я понял: это правда. Я не мог просто смотреть на это и ничего не делать.

Она посмотрела на меня – и в её глазах, ещё влажных от слёз, я увидел что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Уважение. Восхищение. И надежду. Её заплаканное лицо выглядело так мило. Я сам не заметил, как наши губы встретились. Поцелуй был солёным от её слёз, но это был самый правильный поцелуй в моей жизни. Дыхание участилось, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Обняв Тиаму, я почувствовал как её сердце бьется рядом – быстро-быстро, в унисон с моим.

Губы её, хоть и соленые, но сладки, как персик, кожа нежная как бархат. Рукой я коснулся её правой груди, медленно водя вокруг, напрягшегося большого розового соска. Ее тело вздрогнуло от наслаждения. Я продолжил целовать ее сладкие губы, нежную шею, сильные плечи, упругие груди, медленно скользя вниз.

Сбросив с себя шкуру, я уложил Тиаму на нее легким броском. От неожиданности она вскрикнула и счастливо улыбнулась. Сорвав с нее набедренную повязку, я продолжил ласкать все ее тело. Под повязкой оказался аккуратный, манящий черный бугорок счастья. Ее тело грациозно изгибалось поддаваясь моей ласке, когда ее стоны поглотили меня целиком.

Было уже далеко за полночь, когда, насытившись ласками, я уснул глубоким сном, обнимая ее прекрасное тело в крепких объятиях.

На границе сна я услышал её тихие мрачные слова:

– Скоро и меня ждет эта жуткая свадьба…

Глава 5. Чёрный Гром

На следующее утро я проснулся и первым делом машинально потянулся к груди – проверить раны. И замер.

Под пальцами была не влажная, ещё незажившая плоть, а сухая, чуть шершавая кожа. Я отбросил шкуру, которой укрывался, и уставился на свою грудь.

Там, где ещё вчера зияли глубокие рваные раны от львиных когтей, теперь тянулись бледные, едва заметные шрамы. Будто прошло не три дня, а три недели. Будто какое-то неведомое мне время текло для моего тела иначе, чем для всех остальных.

– Так не бывает, – прошептал я, проводя пальцами по зажившей коже.

Мысли заметались. Может, Тиама добавила в свои мази что-то особенное? Может, я просто крепче обычного? Или…

Я вспомнил схватку со львом. Ту невероятную ловкость. Ту силу. Адреналин, шок, инстинкты – тогда это казалось логичным объяснением. Но теперь… теперь я лежал здесь, с зажившими за три дня ранами, и логика давала трещину.

«Что я такое? Эксперимент? Мутант из пробирки?» – эта мысль, пришедшая из ниоткуда, была настолько абсурдной, что я хмыкнул. Но смех вышел нервным. Потому что никакой другой, более внятной версии у меня не было. «Может, я и не человек вовсе?» От этой мысли внутри похолодело, хотя солнце уже начинало припекать. Я постарался выкинуть её из головы. Пока – выкинуть. Но зерно сомнения уже было посеяно.

Дни потянулись чередой. Я вставал с рассветом, помогал женщинам носить хворост, наблюдал, как охотники разделывают добычу, учился отличать съедобные коренья от ядовитых. Постепенно я начал чувствовать ритм этой жизни – неспешный, но наполненный. Запах дыма и жареного мяса стал привычным, крики детей перестали резать ухо. Но тень Масенджи и его «обычаев» висела над всем, как тяжёлая, липкая пелена.

Основное занятие племени – охота и собирательство. Мужчины охотятся преимущественно на антилоп и газелей, реже на буффало (африканский буйвол), обезьян и леопардов. Последние из списка вызывают у меня отвращение, как их можно есть? Например, обезьяньи мозги считаются высшим деликатесом…

Женщины собирают ямс, сорго и просо, а также основу почти всех блюд окру. Её преимущественно используют для приготовления густых слизистых супов, которые являются визитной карточкой местной кухни. Работы хватало для всех, но особых технологических прорывов не наблюдалось. Что называется каменный век воплоти. Что технологически, что культурно. И пока я жду своего спасения, например прибытия европейских туристов, почему бы, используя свои навыки, не улучшить местный быт.

– Ты знаешь, как правильно обработать шкуру? – спросил я вечером у старшего охотника Мунаки, пока мы сидели у общего костра.

Мунаки пренебрежительно махнул рукой:

– Обрабатываем как обычно: песок и солнце сделают своё дело.

Я улыбнулся, вспомнив старые приемы:

– А хочешь научиться обработке так, чтобы шкура прослужила дольше и была мягче?

– Интересно, – откликнулся Мунаки. – Давай покажи, как ты умеешь.

В последующие дни я обучил охотников правильной подготовке шкур. Используя острые камни и минералы, помог очистить шерсть, растянуть и сохранить материал. Качество шкур повысилось и местные охотники оценили это.

Также я обратил внимание на отсутствие гончарного дела, хотя поблизости от племени имелись открытые залежи красной глины. Вся кухонная утварь была сделана из дерева. Собрав самых инициативных молодых девушек, я организовал добычу глины и обучил их азам гончарной работы. Результатом стали качественные емкости для хранения воды, молока и масла.

Для меня это были мелочи. Для племени – революция. Женщины наперебой просили показать, как лепить горшки, мужчины таскали мне шкуры для обработки. Кто-то даже построил алтарь недалеко от деревни и начал приносить туда подношения – в основном безделушки и куски мяса.

Акатунга – бог горшков и шкур, – усмехнулся я про себя. – Звучит не очень, но могло быть хуже.

Но самым значительным событием стало предложение пойти на охоту. Деревня нуждалась в свежем мясе и я предложил присоединиться к группе охотников. Зная приемы охоты и создание ловушек из опыта своей прошлой жизни, я точно не буду пятой ногой на охоте. Странно, как охотиться, изготавливать ловушки и посуду из глины, дубить кожу – всё это я знаю, но не могу понять это мой личный опыт или просто теоретические знания, которые я запомнил когда-то.

Ко мне подошли двое – Кеита и Джума, лучшие охотники Ашанти. Их тела были испещрены шрамами от схваток, а глаза смотрели на мир с холодной, звериной оценкой.

– Акатунга, – начал Кеита, чей низкий голос звучал как скрежет камней. – Стадо антилоп канна видели у водопоя к северу. Мясо нужно племени. Ты пойдёшь с нами. Покажешь, на что способен белый воин».

Предложение было вызовом. Взгляд Джумы, молчавшего, говорил яснее слов: «Твой лев мог быть удачей. Покажи, что ты не просто диковинка»

Я кивнул. Не из бравады. Мне нужно было их уважение. Без него я так и останусь странным гостем, чьё мнение ничего не стоит. А противостоять Масенджи в одиночку было безумием.

Перед рассветом охотники, включая меня, Кейту, Джуму и Мунаки, всего одиннадцать человек вышли. Воздух был холодным и густым, пахнул полынью и влажной землёй. Я шёл позади, держа в руке копье с острым кремневым наконечником, выбранным из арсенала деревни. Кеита и Джума двигались впереди бесшумно, их ступни, покрытые грубой кожей, не оставляли следов. Я же, несмотря на всю свою силу, чувствовал себя слоном в посудной лавке – каждый шаг отдавался в ушах громче барабана.

– Антилопа – не лев, – тихо, почти шёпотом, объяснил Мунаки, когда мы достигли края высокой травы. – Она труслива, как ветер, и быстра, как молния. Не пытайся её догнать. Нужно быть умнее.

Мунаки разложил план на земле пальцем. Стадо должно было выйти с водопоя на открытую поляну. Моя роль была проста: спрятаться в кустах у узкой тропы. Когда антилопы появятся, я должен был встать, закричать, попрыгать – сделать всё, чтобы напугать их и повернуть не в сторону чащи, где они могли бы разбежаться, а на склон холма. Там, за гребнем, в узкой каменной расщелине, их уже ждали Кеита и Джума с копьями.

– Ты – шум. Только шум, – повторил Джума, впервые открыв рот. Его голос был выше, но таким же безэмоциональным. – Не показывайся раньше времени. Не пытайся бить. Иначе всё испортишь.

Я занял позицию. Кусты кололи голые бока, насекомые жужжали у лица. Сердце билось ровно, но в голове крутилась мысль: «Я – пугало. Приманка. Такова моя роль сегодня». Солнце поднялось выше, стало припекать спину. Ветер донёс запах воды и… чего-то ещё. Тяжёлого, мускусного.

И тут я услышал. Но это был не лёгкий топот копыт антилоп. Это был грохот. Низкий, содрогающий землю грохот, как отдалённый обвал. Кусты передо мной затрепетали вовсе не от ветра.

Из чащи, ломая молодые деревца, как спички, вырвалось не стадо изящных антилоп. На поляну, фыркая и роя копытами землю, выкатилось чёрное, живое облако ярости. Буйволы. Несколько десятков огромных, покрытых грязной шерстью гигантов с кривыми, смертоносными рогами. Их маленькие глаза горели тупой, неостановимой злобой. Они шли на водопой и их путь вёл прямиком на мои кусты.

Ледяная волна прошибла всё тело. Мозг выдавал обрывки мыслей: «Беги. Это не антилопы. План провален. Но инстинкт, тот самый дикий, незнакомый голос, что подсказал, как убить льва, заговорил снова. Только теперь он кричал одно: «Не прячься. Они не остановятся, не повернут. Они сомнут».

Я не побежал. Я выпрямился во весь рост, раздвигая кусты руками. Передняя линия буйволов, увидев внезапно возникшую фигуру, на секунду замедлилась. Но массивный самец во главе, чьи рога были размером с мою руку, только фыркнул и опустил голову для тарана. Он был воплощением слепой мощи, движущейся скалой.

Мысль пронеслась ясная и чёткая: «Не уклоняйся. Встреть его».

Я взял копье обеими руками и резко ударил по нему коленом ближе к наконечнику. Сухое дерево треснуло, разломившись. В руке остался обрубок с острым, каменным наконечником – почти кинжал.

Вцепившись взглядом в буйвола, я понял, что нужно делать. Всё остальное исчезло – остальное стадо, страхи, крики охотников. Остался только он и я.

Когда до меня оставалось три прыжка, я не отпрыгнул в сторону, как учил здравый смысл. Я сделал шаг навстречу, в последнее мгновение приседая и бросаясь вперёд, под самую его грудь. Острый рог просвистел в сантиметре от виска, обдав горячим, вонючим дыханием. Свободной рукой я вцепился в толстую, жилистую шею быка, впиваясь пальцами в складки жёсткой кожи. А второй – той, что сжимала обломок копья – со всей силы ударил в то место, где шея переходила в загривок.

Удар вошёл глубже, чем я ожидал. Рваный край древка разорвал шкуру, вонзился в мясо. Буйвол взревел – не от ярости, от боли. Он дёрнулся, попытался сбросить меня, резко мотнув головой. Я повис на нём, вцепившись мёртвой хваткой, и ударил снова. И снова.

Кровь хлынула горячим потоком, заливая руку. Буйвол зашатался, его задние ноги начали подкашиваться. Но я не отпускал. Я вколачивал обломок в его шею раз за разом, пока не перестал чувствовать руки. Они просто работали – мокро, хлюпающе, ритмично.

Последний удар вошёл по самую рукоять. Буйвол всхрапнул, из пасти хлынула кровавая пена, и он рухнул на колени, увлекая меня за собой. Мы вместе повалились на землю, подняв облако пыли. Бык бился в предсмертных судорогах, его мощные ноги дрыгались в воздухе. Я лежал на его могучей туше, всё ещё сжимая в руке окровавленный обломок копья, и тяжело дышал, глядя в мутнеющее небо.

Вокруг нас остальное стадо, испуганное гибелью вожака, уже разворачивалось и неслось прочь, обратно в чащу.

Тишина. Только свист в ушах и моё собственное тяжёлое дыхание. Я медленно разжал онемевшие пальцы и откатился в сторону. Передо мной лежал гигант, которого я только что победил в лобовой, нечеловеческой схватке.

Из-за холма выбежали Кеита и Джума. Их лица, обычно невозмутимые, были искажены смесью ужаса и восхищения. Они смотрели не на меня, а на мёртвого буйвола, потом на мои руки, на которых выступали мощные бугры мышц.

– Ты… ты его остановил, – прошептал Кеита. – В одиночку… сломанным копьем.

Я перевел дух, вытирая с лица липкую кровь. Тело гудело от напряжения, но это была приятная усталость. Адреналин всё ещё бурлил в крови, и где-то на задворках сознания пульсировала странная, пугающая мысль: «Это было слишком легко. Для обычного человека». Я посмотрел на свои руки, на бугры мышц, вздувшиеся на предплечьях. Они были моими, родными, но в то же время чужими. Словно я смотрел на тело кого-то другого – идеальной машины для убийства, которую кто-то очень умело натренировал.

Кеита и Джума смотрели на меня с восхищением, граничащим со страхом. Я перехватил их взгляды и вдруг с удивительной ясностью осознал: они правы. То, что я только что сделал, было за гранью человеческих возможностей. Пульс бешено застучал в висках, но не от усталости – от внезапно накатившего вопроса, который прожег сознание, как калёное железо: «Откуда у меня такие умения? Кто я такой, чёрт возьми?»

Я смотрел на мёртвую тушу, и ответа не было.

– Да, железные орудия для убийства мы еще изобретем, – отстранённо подумал я, пытаясь заткнуть эту внутреннюю брешь привычной иронией. А пока – как есть.

Джума молча подошёл…

– Это не охота, Акатунга, – тихо сказал он. – Это… битва вождей. Теперь племя будет сытым пару дней.

Глава 6. Кровавый закат

Мы возвращались под вечер, уставшие, но окрылённые. На шестах, согнувшихся под тяжестью, раскачивалась туша буйвола – «Чёрного Грома», как его уже успели окрестить охотники. Наши шаги были тяжёлыми, но лица озаряла редкая для этих суровых людей улыбка. Даже Джума пару раз хмыкнул, глядя на добычу. В деревне нас ждал пир, уважение и, как я наивно думал, тихий вечер у костра с Тиамой.

Запах дыма от деревни донёсся раньше, чем должны были бы зажечь пиршественные костры. И в нём не было аромата жареного мяса. Это был просто дым – густой, тяжёлый.

Первой тревожной нотой стал звук барабанов. Не праздничных, ликующих, а тех самых – мерных, гипнотических, зловещих, которые я слышал во время той кошмарной «свадьбы». Ледяная пустота начала заполнять грудь.

Когда мы вышли на последний склон, открывающий вид на деревню, моё сердце остановилось.

Центральная площадь была освещена факелами. В их неровном свете метались тени десятка танцующих мужчин в перьях и амулетах – жрецов Масенджи. Их движения были не танцем, а ритуальной поступью хищников, сходящихся вокруг добычи. И в центре этого круга, отчаянно вырываясь, была она.

Тиама.

Её держали за руки двое здоровенных мужчин с пустыми глазами. Её набедренная повязка была порвана, волосы растрёпаны. Она не кричала – она рычала, как загнанная пантера, выдёргивая плечи и пытаясь лягнуть одного из держащих её. Но её сила была ничто против их грубой хватки.

Мой взгляд метнулся к её хижине. У входа, склонив голову на колени, сидел Мвабу, вождь. Его могучее тело было покрыто свежими ссадинами и подтёками крови, правая рука была согнута под неправильным углом. Рядом стояли трое жрецов с копьями, явно его караулившие. Он не смотрел на площадь. Он смотрел в землю, и в его позе читалось нечто худшее, чем поражение – стыд и сломленность.

Остальные жители не вышли приветствовать охотников. Они прятались. Из-за углов хижин, из-за занавесок виднелись испуганные лица женщин и детей. Мужчины, те, что не были жрецами, стояли поодаль, сжав кулаки, но их взгляды были опущены. Страх витал в воздухе гуще дыма.

И над всем этим царил он. Масенджи. Он плясал перед Тиамой, размахивая посохом с высушенной лапой обезьяны, его лицо было искажено экстазом власти. Он что-то выкрикивал, но слова тонули в монотонном, давящем биении барабанов.

Всё внутри меня оборвалось. Мысли исчезли. Остался только белый шум ярости, который заглушил даже барабаны. Это был не гнев. Это было извержение. Древний, первобытный инстинкт, затопивший разум.

Я даже не почувствовал, как выпустил из рук шест с добычей. Я просто рванул вперёд, срывая с плеча львиную шкуру, которая вдруг стала невыносимо тяжёлой.

Меня заметили не сразу. Только когда я уже влетел на площадь, сметая с пути одного из пляшущих жрецов, раздался первый крик. Масенджи обернулся, и его экстаз на миг сменился недоумением, а затем – холодной яростью.

– Остановите его! Он оскверняет обряд! – прошипел он, и его голос, наконец, пробился сквозь гомон.

Двое жрецов с копьями бросились мне навстречу. Их движения были размашистыми, небрежными – они видели перед собой просто взбешённого человека, голого, беззащитного, с одними лишь кулаками. У них были копья. И их было больше. У них не было только одного – шанса.

Их копья оказались для меня лишь помехой. Всплыли откуда-то из мышечной памяти чёткие, выверенные движения. Я не думал. Тело действовало само. Уклон от первого колющего удара – остриё просвистело в сантиметре от лица. Резкий шаг вперёд, разворот корпуса, и ребро ладони влетело первому в горло. Хруст, хрип – и человек рухнул, хватая себя за шею, силясь вдохнуть.

Второй, ошеломлённый, замахнулся древком, целясь мне в голову. Я ушёл вниз, пропуская удар над собой, и в ту же секунду моя нога со свистом описала дугу, врезавшись ему в колено. Треск раздался такой, что его услышали даже над барабанами. Нога жреца согнулась под неестественным углом, он заорал и рухнул, выронив копьё. Его вопль слился с общим гулом.

Я шёл дальше, к центру круга. К Тиаме. К Масенджи.

Шаман отпрянул назад, крича своим людям. Ещё четверо оторвались от толпы и окружили меня. В их руках блеснули каменные ножи.

Тогда во мне проснулось что-то иное. Не карате, не бокс – что-то более прямое, жестокое и эффективное. Что-то, что не било, а уничтожало. Мои удары были молниеносными и точными: сломанная рука, выбитые зубы, удар в солнечное сплетение, выводящий из строя надолго. Я не просто раскидывал их – я ломал. Жестоко, без колебаний. Через минуту они все лежали на земле, корчась от боли.

И вот передо мной остался только он. Масенджи. Его надменность испарилась, сменившись животным страхом. Он попятился, что-то лепеча, пытаясь прикрыться своим посохом.

Ярость не утихла – она требовала расплаты. Я не стал бить его сходу. Я просто шагнул вперёд, выбил посох одной рукой, а другой вцепился в его богатое ожерелье из когтей и зубов и рванул на себя. Шнур порвался, амулеты рассыпались по пыли. Потом мой кулак обрушился ему в лицо. Удар был таким, что он отлетел на несколько шагов и упал на спину.

Барабаны смолкли. В наступившей тишине было слышно только моё тяжёлое дыхание и стон Масенджи.

Я навис над ним. И тогда начал бить. Системно, методично, безжалостно. Каждый удар был ответом – за избитого Мвабу, за униженных девушек, за страх в глазах детей, за слёзы Тиамы. Я бил его в лицо, пока оно не превратилось в кровавую мешанину, а его лепет не перешёл в хриплые мольбы.

Я бы убил его. В тот момент во мне не было ничего человеческого, что могло бы остановить эту кару.

Но меня остановил её голос.

– Акатунга!

Это был крик, полный не только облегчения, но и ужаса. Я обернулся. Тиама, вырвавшаяся наконец из ослабевших рук стражников, стояла в нескольких шагах, её лицо было залито слезами. В её глазах я увидел не только любовь, но и страх. Страх перед тем, во что я превратился.

Я замер, кулак, занесённый для следующего удара, дрогнул в воздухе. Дыхание обожгло лёгкие.

И в эту хрупкую, натянутую как струна тишину, с окраины деревни, из-за хижин, ворвался новый звук. Не барабаны. Отчаянные, пронзительные крики. Женские визги, мужские вопли ярости и беспомощности. Крики, от которых кровь стыла в жилах.

– Украли! Украли! Они в деревне!

Это был не один голос. Это был хор ужаса, разорвавший ночь.

Мгновение все – включая меня – простояли в оцепенении. Даже стоны Масенджи затихли. Потом из-за хижин на площадь выбежала старая Нала, её лицо было искажено гримасой чистого террора.

– Йоруба! – закричала она, захлёбываясь. – Племя Йоруба! Они прокрались с запада! Они уводят наших девушек! Уже увели Ндею и Кито! Они здесь!

Мой взгляд метнулся к темноте за хижинами. Там мелькали тени, слышался топот многих ног и приглушённая борьба.

Победа, только что казавшаяся такой полной, рассыпалась в прах, сменившись новой, куда более страшной угрозой. Враг был не внутри. Он пришёл извне. И пока мы выясняли отношения здесь, он уже действовал.

Я поднялся с колен, оставив избитого шамана хрипеть в пыли. Встретился взглядом с Тиамой. В её глазах теперь был только страх – но не за себя. За племя. За наших.

Вождь Мвабу, будто очнувшись от кошмара, с трудом поднялся на ноги, его глаза загорелись забытым огнём ярости. Кеита и Джума, бросив тушу буйвола, уже сжимали в руках копья, их лица стали масками готовности к убийству.

Барабаны судьбы отбили новый такт. И на этот раз они били по нам всем.

Глава 7. Добрые соседи

Картина, которая предстала перед нами на окраине деревни, была похлеще любого кошмара. Йоруба ушли, оставив после себя не просто разруху, а горе, вонзавшееся в самое сердце. На земле валялись опрокинутые корзины, разбитые глиняные горшки – мои горшки, которые мы с таким трудом научились делать. Но это была мелочь.

Главное – люди. Двое охотников лежали неподвижно, их тела пробиты копьями. Еще десяток мужчин были ранены и стонали, от кровоточащих ран. Они лежали на земле, зажимая раны, но кровь теряли не столько из порезов, сколько из раздавленной гордости. В темноте, среди привычных хижин, они стали не воинами – просто мишенями.

Мвабу жёстко избитый, хромая, со сломанной рукой, обошел каждого раненого. Он не говорил. Его молчание было тяжелее любого упрека. Он касался плеча каждого мужчины, и этот жест был одновременно и благодарностью за попытку сопротивления, и приговором самому себе.