Месть королевы Анны

– Как можно не обращать внимания?

– Привыкнешь. – Он встаёт, потягивается. Хрустит шеей. – Одевайся. Скоро выход на палубу.

– Почему ты назвал меня Мэри?

Он замирает на полпути к столу.

– А как надо?

– Вчера было «жена».

– Вчера было вчера. – Он не оборачивается. – Если тебе не нравится, могу обратно.

– Мэри лучше.

– Значит, Мэри. – Он наливает ром. – Будешь?

– С утра?

– На море всегда утро. Даже ночью.

– Нет, спасибо.

Он пьёт сам. Смотрит в иллюминатор.

– Ты вчера отказала мне, – говорит он вдруг. – Первая за много лет.

– Гордишься?

– Удивляюсь. – Он поворачивается. – Обычно женщины сами ко мне идут. Или плачут. Или торгуются. Ты просто сказала «нет». Как отрезала.

Я молчу.

– Это… интересно, – говорит он. – Непривычно. Но интересно.

– Я не вещь, которую можно взять.

– Я знаю. – Он смотрит в глаза. – Поэтому ты здесь жива. И поэтому я буду называть тебя Мэри. А не жена, не баба, не «эй ты». Договорились?

Я киваю.

– Хорошо. – Он ставит стакан. – А теперь одевайся. Команда ждёт.

Он открывает дверь, и мы выходим на палубу.

Утро серое, небо в тучах, но дождя нет. Пахнет морем – резко, солёно, до тошноты. Ветра почти нет, паруса обвисли.

Команда уже на палубе.

Их много. Человек тридцать, а может, и больше. Они стоят полукругом, молчат, смотрят.

Лица. Я запоминаю их сразу, хотя потом пожалею об этом.

Первый – высокий, жилистый, с седыми волосами, собранными в хвост. Глаза маленькие, злые, смотрят в упор, не мигая. Руки в шрамах, на поясе – два пистолета и нож. Он стоит ближе всех к каюте, будто ждал.

– Израэл Хэндс, – говорит Тич негромко. – Квартирмейстер. Если меня убьют – он станет капитаном. Не доверяй ему.

Я запоминаю.

Рядом с Хэндсом – огромный негр. Выше Тича, шире в плечах, с лицом, изрезанным шрамами. На груди – ожерелье из зубов. Он смотрит на меня без злобы, без интереса. Просто смотрит.

– Цезарь, – шепчет Тич. – Не тронет, если не трогать. Он у меня за боцмана.

Дальше – молодой, почти мальчишка. Лет двенадцать, не больше. Худой, вихрастый, с любопытными глазами. Он смотрит на меня как на диковинку.

– Саймон. Юнга. Приблудился год назад.

Мальчишка улыбается, и я невольно улыбаюсь в ответ. Первая улыбка за два дня.

И другие. Десятки других. Грубые, обветренные, в шрамах, с серьгами в ушах, с татуировками на руках. Одни смотрят с любопытством, другие – с похотью, третьи – с открытой ненавистью.

Тич останавливается посередине палубы, притягивает меня к себе за талию. Рука тяжёлая, горячая.

– Команда! – Голос у него громкий, перекрывает шум волн. – Это Мэри. Моя жена. По закону и по совести. Кто тронет её – тронет меня.

Молчание.

Потом кто-то из толпы – коренастый, с рыжей бородой – усмехается:

– А она хоть баба? Или доска?

Кто-то смеётся. Тич сжимает мою талию сильнее.

– Подойди, Джошуа. Скажи ей это в лицо.

Рыжий – Джошуа Гаррет, вспоминаю я имя из вчерашних разговоров матросов – выходит вперёд. Он ниже Тича, но шире, с бычьей шеей и маленькими поросячьими глазками.

– Я ж ничего, капитан. Просто спросил.

– Спросил – получи ответ. – Тич поворачивается ко мне. – Мэри, скажи ему что-нибудь.

Я смотрю на Гаррета. Он скалится, ждёт, что я испугаюсь.

– У тебя зубы кривые, – говорю я. – И пахнет от тебя хуже, чем от дохлой рыбы.

Тишина.

Потом кто-то фыркает. Потом ещё кто-то. И вдруг вся палуба взрывается хохотом.

Гаррет багровеет. Рука тянется к ножу.

– Стоять, – голос Тича тихий, но Гаррет замирает. – Она сказала правду. Иди умойся.

Гаррет смотрит на меня с ненавистью. Поворачивается и уходит в толпу.

– Неплохо, – шепчет Тич мне на ухо. – Но врага нажила.

Я молчу. Я знаю.

После представления команда расходится по делам. Кто-то драит палубу, кто-то чинит снасти, кто-то просто сидит и курит трубку.

Тич уходит к штурвалу, оставляя меня одну.

Я стою у борта, смотрю на море. Берег уже далеко – дом, церковь, мирт – всё исчезло в серой дымке.

– Не смотри назад, – раздаётся голос рядом.

Я оборачиваюсь. Мальчишка – Саймон. Стоит, суёт руки в карманы штанов.

– Почему?

– Капитан говорит, кто назад смотрит – тот тонет. Надо смотреть вперёд. На море.

– А если море страшное?

– Тогда не смотреть никуда. Закрыть глаза и молиться.

Я усмехаюсь.

– Ты веришь в Бога, Саймон?

– На берегу – верю. В море – не знаю. – Он пожимает плечами. – Тут другие законы.

– Какие?

– Корабельные. – Он кивает на палубу. – Капитан – закон. Корабль – дом. А остальное… остальное как повезёт.

Я смотрю на него. Грязный, худой, но глаза живые.

– Давно ты здесь?

– Год. Меня нашли в шлюпке. Родители умерли от лихорадки, я плыл сам, неделю, наверное. Капитан забрал.

– Добрый капитан.

Саймон фыркает.

– Добрых пиратов не бывает. Просто руки нужны. Я мелкий, везде пролезу. Пушечные ядра подношу, порох, воду. А ночью… – Он осекается.

– Что ночью?

– Ничего. – Он отворачивается. – Мне пора.

Убегает.

Я смотрю ему вслед. Что он не договорил?

– Мэри.

Голос сзади. Я оборачиваюсь – Хэндс.

Квартирмейстер стоит в двух шагах, смотрит своими маленькими глазками.

– Капитан велел показать тебе корабль. Идём.

Это не предложение. Это приказ.

Я иду за ним.

Он показывает камбуз – тесное помещение, где огромный чёрный котёл, пахнет горохом и тухлой водой. Показывает пороховой погреб – туда мне нельзя, сказано строго. Показывает кубрик команды – вонючее помещение с гамаками, где матросы спят вповалку.

– Твоё место – каюта капитана и палуба. В трюм не суйся, – говорит он. – Там крысы.

– Боишься, что я крыс испугаюсь?

– Боюсь, что ты там сдохнешь. – Он смотрит на меня в упор. – Корабль старый. Местами гнилой. Упадёшь в трюм – костей не соберут.

Я не верю ни единому его слову.

– Спасибо за заботу.

– Я не забочусь. Я предупреждаю. – Он наклоняется ближе. – Капитан тебя выбрал – его дело. Но если ты подведешь его, если из-за тебя команда начнёт роптать… я тебя своими руками за борт выкину.

– Угрожаешь?

– Обещаю.

Он разворачивается и уходит.

Я остаюсь одна в узком коридоре. Слышу, как скрипят доски. Как дышит корабль.

– Не верь ему, – шепчет голос.

Я дёргаюсь. Сзади – никого.

– Кто здесь?

Тишина.

Только скрип, только плеск волн за бортом.

Я бегу наверх, к свету.

Весь день я провожу на палубе.

Сижу у мачты, смотрю, как матросы работают. Они привыкают ко мне – перестают оглядываться, перестают шептаться. Кто-то даже кивает.

Гаррет обходит меня стороной, но я чувствую его взгляд. Тяжёлый, злой.

К вечеру выходит Тич.

– Идём в каюту, – говорит он. – Хватит на сегодня.

В каюте он наливает ром, пьёт. Мне не предлагает.

– Держалась хорошо, – говорит он. – Гаррету понравилось. В смысле, не понравилось, но он запомнит.

– Он меня ненавидит.

– Он всех ненавидит. – Тич усмехается. – Но ты при всех его оскорбила. Он такого не прощает.

– Ты сам велел.

– Велел. Потому что если бы ты струсила, они бы тебя сожрали. А так… теперь ты та, кто может дать сдачи. Это уважают.

Я молчу.

– Что молчишь? – спрашивает он.

– Думаю.

– О чём?

– О том, что ты не похож на пирата.

Он поднимает бровь.

– И на кого же я похож?

– На человека, который чего-то боится.

Тишина.

Он смотрит на меня долго. Потом вдруг ставит стакан и подходит. Садится рядом. Близко. Слишком близко.

– Умная, – говорит он тихо. – Это плохо.

– Почему?

– Потому что умных женщин мужья бьют.

– Ты меня ударишь?

– Нет. – Он смотрит в глаза. – Пока нет.

Мы сидим молча. Слышно, как плещет море, как скрипит корабль.

– Эдвард, – говорю я.

– М?

– Что случилось с твоей первой женой?

Он замирает. Потом встаёт, идёт к столу, наливает ещё рома.

– Утонула.

– Как?

– Упала за борт. Ночью. Никто не видел.

– Ты веришь?

Он поворачивается. В глазах – боль. Настоящая, живая.

– А ты?

Я молчу.

– Корабль, – говорит он вдруг. – Корабль её забрал. Она тоже слышала голоса. Тоже говорила, что стены шепчут.

Мороз по коже.

– И ты ничего не сделал?

– А что я мог? – Он усмехается горько. – Сжечь корабль? Это мой дом. Моя жизнь. Моя команда. Я не могу.

– А меня?

– Что – тебя?

– Ты привёз меня, чтобы корабль забрал?

Тишина. Долгая, страшная.

– Не знаю, – говорит он наконец. – Честно. Не знаю.

Я смотрю на него и вижу – он не врёт. Он действительно не знает. Он сам пленник этого корабля.

– Я не хочу умирать, – шепчу я.

– Я не дам тебе умереть. – Он подходит, садится рядом, берёт мою руку. – Слышишь? Я не дам.

Его пальцы горячие, шершавые. Я не отдёргиваю руку.

– Почему? – спрашиваю. – Я тебе никто.

– Ты моя жена. – Он смотрит в глаза. – И ты единственная, кто не боится смотреть на меня как на человека.

Я молчу.

Он гладит мои пальцы большим пальцем.

– Ложись спать. Завтра будет ветер. Пойдём быстрее.

– Куда?

– На юг. Там тепло. Там солнце. Может, тебе понравится.

Я ложусь на койку. Он остаётся в кресле.

– Эдвард?

– М?

– Ты будешь спать в кресле каждую ночь?

– Пока ты не захочешь иначе.

Я закрываю глаза. Сквозь дрёму слышу его голос:

– Спи, Мэри. Я рядом.

Ночью голоса возвращаются.

– Ты наша… наша… наша…

Я открываю глаза. В каюте темно, только луна светит в иллюминатор. Тич спит в кресле, голова откинута.

Голос громче. Ближе.

– Не верь ему… он отдаст тебя… как ту…

– Кто ты? – шепчу я.

– Мы те, кто здесь… мы те, кто умер… мы ждали тебя…

Я сажусь на койке. В углу каюты – тень. Гуще, чем просто темнота. Она колышется, будто дышит.

– Что вам надо?

– Ты… ты новая… ты родишь… родишь нам капитана…

– Я никому ничего не рожу.

Тень смеётся. Беззвучно, но я слышу.

– Выберешь сама… или выберут за тебя…

– Мэри!

Голос Тича. Он просыпается, вскакивает, хватает пистолет.

Тень исчезает.

– Ты чего? – Он подбегает, садится рядом. – Кричала?

– Я не кричала. – Голос дрожит. – Я разговаривала.

– С кем?

– С ними. С теми, кто в стенах.

Он смотрит на меня. В лунном свете лицо бледное, глаза чёрные.

– Что они сказали?

Я смотрю на него. Доверять? Не доверять? Выбора нет.

– Сказали, что ты отдашь меня. Как ту.

Он замирает.

– Я не отдам.

– Они сказали, что выберут за меня.

– Кого?

– Ребёнка. Они хотят ребёнка.

Тишина. Такая густая, что уши закладывает.

– Этого не будет, – говорит он глухо. – Я не позволю.

– Ты не сможешь остановить.

– Смогу. – Он сжимает мои плечи. – Слышишь? Я капитан. Это мой корабль. И я не отдам тебя никому. Ни живым, ни мёртвым.

Я смотрю в его глаза. В них – ярость. И страх. И что-то ещё, чему я пока боюсь дать имя.

– Верь мне, – шепчет он. – Просто верь.

И я киваю.

Потому что выбора нет.

Утро встречает меня грохотом.

Я подскакиваю на койке, сердце уходит в пятки. За иллюминатором серо, но не от туч – от плотной пелены тумана. Корабль дрожит, скрипит, где-то над головой топают десятки ног, кричат.

– Не бойся, – голос Тича спокойный. Он уже не в кресле – стоит у стола, застёгивает портупею с пистолетами. – Туман. Просто туман.

– Так кричат, будто тонем.

– Кричат, потому что в тумане можно налететь на рифы. Или на другой корабль. Или на что похуже.

Я сглатываю.

– Что похуже?

Он смотрит на меня. В полумраке каюты глаза кажутся чёрными.

– В тумане, Мэри, всё возможно. Даже то, чего быть не может.

Он выходит, оставляя меня одну.

Я сижу на койке, прислушиваясь. Крики стихают, слышны только шаги и скрип дерева. Туман за иллюминатором колышется, будто живой.

Надо вставать. Надо выходить.

Я одеваюсь – вчерашнее тёмно-синее платье, уже помятое, пахнущее морем. Волосы собираю в узел, как велел Тич. Глубоко вдыхаю и выхожу.

Палуба – как в молоке.

Туман такой густой, что в двух шагах ничего не видно. Фигуры матросов возникают и исчезают, как призраки. Слышны голоса, но откуда они – непонятно.

– Мэри! – оклик справа.

Я поворачиваюсь – Тич стоит у штурвала, рядом с ним двое матросов. Я иду на голос, стараясь не споткнуться о канаты.

– Стой здесь, – говорит он, когда я подхожу. – Никуда не уходи. В тумане легко упасть за борт.

– Я не собираюсь падать.

– Никто не собирается.

Он всматривается в белую стену перед кораблём. Лицо напряжённое, рука на пистолете.

– Что случилось? – спрашиваю тихо.

– Слышишь?

Я прислушиваюсь. Сквозь плеск волн и скрип дерева – звук. Низкий, тягучий, будто кто-то поёт. Или плачет.

– Что это?

– Не знаю. – Он сжимает штурвал. – Но это не к добру.

Песня приближается. Я различаю слова – или мне кажется? Чужой язык, гортанный, древний. Волосы на затылке встают дыбом.

– Капитан! – крик с марсовой площадки. – Прямо по курсу!

Тич выхватывает подзорную трубу, но в тумане она бесполезна.

– Что видишь?

– Не пойму… вроде корабль… но… – голос матроса срывается.

Туман редеет на мгновение, и я вижу.

Корабль.

Сломанный, чёрный, с обгоревшими мачтами. Он дрейфует прямо на нас, без парусов, без огней, без единого звука, кроме той песни.

– Мёртвый, – выдыхает кто-то рядом. – Мёртвый корабль.

Тич резко поворачивает штурвал, матросы бросаются к парусам, но слишком поздно. Наш борт содрогается от удара – несильного, скорее толчка. Мёртвый корабль касается нас и проходит мимо, скользя в тумане.

Я успеваю разглядеть палубу.

Она пуста. Никого. Только обломки, истлевшая ткань, и…

– Там кто-то есть, – шепчу я.

– Где? – Тич напрягается.

– На палубе. У штурвала.

Человек. Стоит неподвижно, смотрит на нас. Лица не видно – слишком далеко, слишком густой туман. Но я чувствую его взгляд.

Корабль исчезает так же внезапно, как появился. Туман смыкается за ним, и песня затихает.

Тишина.

– Что это было? – спрашиваю я, когда могу дышать.

– Летучий Голландец, – бормочет кто-то из матросов. – Плохая примета.

– Заткнись, – рявкает Тич. – Это просто разбитое судно. Мало ли их в море.

Но я вижу: он не верит своим словам.

До вечера туман не рассеивается.

Корабль идёт медленно, почти вслепую. Команда молчит, переглядывается. Я ловлю на себе косые взгляды – женщины на корабле к беде, вспомнила я суеверие. Теперь они будут винить меня.

Я сижу у мачты, когда рядом опускается Цезарь.

Огромный, чёрный, с лицом, иссечённым шрамами. Я невольно вжимаюсь в дерево.

– Не бойся, – говорит он. Голос низкий, глухой, как из бочки. – Я не враг.

– Ты Цезарь, да?

– Да.

– Что тебе нужно?

Он смотрит на туман.

– Ты видела человека на том корабле.

– Видела.

– Я тоже. – Он поворачивается ко мне. – Знаешь, кто это был?

– Откуда мне знать?

– Тот, кто умер на этом корабле. Много лет назад. Его душа не нашла покоя.

Мороз по коже.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю духов, – говорит Цезарь. – Я с детства их вижу. Здесь, на корабле, их много. Очень много.

– Тех, кто шепчет?

Он кивает.

– Они тебя ждали. – Он смотрит мне в глаза. – Ты особенная. Ты видишь. Ты слышишь. Ты можешь с ними говорить.

– Я не хочу.

– Хочешь или нет – они уже выбрали тебя. – Он встаёт. – Будь осторожна, Мэри. Не верь всему, что слышишь. И помни: капитан – тоже человек. Он тоже боится.

– Чего?

– Себя.

Цезарь уходит, растворяется в тумане.

Я сижу, прижавшись к мачте, и чувствую, как стучат зубы.

Ночью туман уходит так же внезапно, как появился.

Небо проясняется, звёзды высыпают на небе, луна серебрит воду. Команда вздыхает с облегчением, голоса становятся громче, кто-то даже смеётся.

Тич зовёт меня в каюту.

– Есть хочешь?

– Не очень.

– Надо. – Он ставит передо мной тарелку с солониной и сухарём. – Завтра будем у Бермудских островов. Пополним припасы.

– Мы плывём к Бермудам?

– Нет. Мы плывём мимо. Остановимся на день.

Я жую жёсткое мясо. Тич смотрит в карту, разложенную на столе.

– Эдвард, – говорю я.

– М?

– Тот корабль… что это было?

Он молчит долго. Потом отрывается от карты.

– Не знаю. Правда. Я в море двадцать лет, всякое видел. Шторма, чудовищ, корабли-призраки… но такого, чтобы на пустой палубе стоял человек и смотрел – не видел.

– Цезарь говорит, это душа.

– Цезарь много чего говорит. – Тич усмехается. – Но он редко ошибается.

– Ты веришь в призраков?

– Я верю в то, что вижу. А видел я сегодня достаточно.

Он подходит, садится рядом.

– Ты испугалась?

– Да.

– Это хорошо. Страх учит осторожности.

– А ты испугался?

Он смотрит на меня. Глаза синие в свете свечи.

– Я испугался за тебя.

Я не знаю, что ответить. Сердце бьётся где-то в горле.

– Почему? – шепчу.

– Потому что ты единственная, кто смотрит на меня как на человека. – Он усмехается горько. – Я уже забыл, каково это – быть человеком.

– Ты человек.

– Был когда-то. Теперь… не знаю.

Он встаёт, отворачивается.

– Ложись спать. Завтра будет день.

Я ложусь. Он гасит свечу, садится в кресло.

– Эдвард?

– М?

– Ты можешь лечь здесь. На койке места много.

Тишина.

– Ты уверена?

– Да.

Он медленно подходит, ложится рядом. Не касаясь меня. Между нами – ладонь расстояния.

– Спокойной ночи, Мэри.

– Спокойной ночи.

Я чувствую его тепло. Запах моря, пороха, кожи. И засыпаю.

Среди ночи просыпаюсь от холода.

Его рядом нет.

Сажусь, оглядываю каюту – пусто. Луна светит в иллюминатор, рисует полосы на полу.

Где он?

Я встаю, накидываю платье, выхожу.

Палуба пуста. Только вахтенные у штурвала и на марсе. Луна заливает всё серебром, море тихое, как в пруду.

Я обхожу рубку и вижу его.

Он стоит на баке, у самого носа. Смотрит на воду. Рядом с ним – тень. Человеческая фигура, сотканная из лунного света и тумана.

Женщина.

Она поворачивается ко мне, и я вижу лицо. Моё. Моё лицо, только бледное, с чёрными глазами.

Она улыбается.

– Мэри… – шепчет она моим голосом. – Иди к нам…

Тич оборачивается на звук.

– Мэри? – Он не видит её. Он видит только меня. – Ты чего не спишь?

– Там… – Я показываю на нос. – Женщина…

Он смотрит туда, хмурится.

– Никого нет.

Она исчезла. Но я знаю – она была. Она здесь.

– Идём в каюту, – Тич подходит, берёт за руку. – Тебе показалось.

– Не показалось. – Голос дрожит. – Она была. С тобой.

– Со мной?

– Ты разговаривал с ней.

Он смотрит на меня долго. Потом вдруг прижимает к себе.

– Тихо, – шепчет. – Тихо. Я ни с кем не разговаривал. Я просто стоял, смотрел на море. Думал.

– О чём?

– О тебе. О нас. О том, как выбраться из этого ада.

Он отстраняется, смотрит в глаза.

– Мэри, я не знаю, что происходит на этом корабле. Но я знаю одно: я не отдам тебя. Ни духам, ни дьяволу, никому.

– Даже если они заберут тебя?

Он усмехается.

– Меня уже давно забрали. Я здесь чужой. А ты… ты живая. Ты тёплая. Ты настоящая.

Он гладит мою щёку большим пальцем.

– Идём. Холодно.

Мы возвращаемся в каюту. Он ложится рядом, обнимает, прижимает к себе. Я чувствую биение его сердца – ровное, сильное.

– Эдвард?

– М?

– Я боюсь.

– Я знаю. Я тоже.

– Чего ты боишься?

Пауза. Долгая.

– Что не смогу тебя защитить, – говорит он наконец. – Что они сильнее.

– Кто – они?

Он не отвечает.

Я засыпаю в его руках, и мне снится, что я плыву в чёрной воде, а вокруг – лица. Много лиц. Они тянут ко мне руки, зовут, шепчут:

– Наша… наша… наша…

Глава 5. Что скребётся в трюме

Я просыпаюсь оттого, что корабль замер.

Не качает. Совсем. Ни скрипа, ни плеска – мёртвая тишина, от которой закладывает уши.

Рядом – тепло. Тич. Он спит, обнимая меня, и во сне лицо у него не такое жёсткое. Моложе, что ли. Без этой вечной настороженности.

Я осторожно выскальзываю из его рук. Он не просыпается – только хмурится и тянется за мной во сне, но хватает пустоту.

В каюте серо – раннее утро. Свеча давно погасла. Я подхожу к иллюминатору и замираю.

Море как стекло. Ни ветерка, ни волны. Небо серое, низкое, давит на мачты. И тишина. Такая, что слышно, как кровь шумит в ушах.

Что-то не так.

Я одеваюсь быстро – платье, чулки, волосы в узел. Выхожу на палубу.

Команда уже на ногах. Стоят группами, переглядываются, но молчат. Вахтенные у штурвала замерли, как статуи.

– Штиль, – говорит кто-то. – Третий день штиль.

Третий? Мы только вчера попали в туман. Но я не спорю.

Подхожу к борту, смотрю в воду. Она чёрная, глубокая, и в этой глубине… мне кажется, или там что-то шевелится? Тени. Много теней.

– Не смотри в воду долго, – раздаётся за спиной.

Цезарь. Подходит бесшумно, становится рядом.

– Почему?

– Вода запомнит. Потом позовёт.

– Кто ты, Цезарь? – поворачиваюсь к нему. – Ты не просто матрос.

– Я тот, кто видит. – Он смотрит на горизонт. – Как и ты.

– Что ты видишь сейчас?

– Корабль ждёт. – Он кивает на трюм. – Там, внизу. Оно проснулось. Тебя чует.

Мороз по коже.

– Что – оно?

– Душа этого корабля. То, что старше капитана. То, что питается страхом. И тоской. И болью.

– Ты говоришь, как колдун.

– Я знаю духов. Моя бабка была жрицей в Дагомее. Она научила меня говорить с мёртвыми. – Он поворачивается ко мне. – Ты тоже умеешь. Сама не знаешь как. Но они тебя слышат. Особенно оно.

– И что мне делать?

– Не ходить в трюм. – Он усмехается. – Но ты пойдёшь. Я вижу.

Он уходит, а я остаюсь у борта, глядя на чёрную воду.

Он прав. Я пойду.

Тич завтракает в каюте, когда я возвращаюсь. Хмурый, трёт лицо ладонями.

– Проснулась? Садись есть.

– Не хочу.

– Сядь. – Он смотрит на меня. – Что случилось?

– Штиль.

– Штиль. Бывает.

– Цезарь сказал… там, в трюме… оно проснулось.

Тич замирает с куском в руке.

– Не слушай Цезаря. Он слишком много болтает.

– А если он прав?

– Если он прав – тем более не суйся в трюм. – Он встаёт, подходит, берёт за плечи. – Слышишь, Мэри? Трюм – не твоё дело. Твоё дело – палуба и эта каюта. Всё.

– Ты не можешь запереть меня здесь.

– Могу. Если надо.

Я смотрю в его глаза. Синие, как море. В них тревога.

– Чего ты боишься, Эдвард?

– Тебя потерять, – говорит он тихо. – Вот чего.

Он отпускает меня, отворачивается.

– Ешь. Я на палубу.

Уходит.

Я остаюсь одна. Смотрю на дверь. Потом на пол. На доски, которые дышат.

В трюм ведёт люк в углу каюты, запертый на засов. Я знаю – видела вчера, когда он выходил. Интересно, зачем капитанской каюте свой вход в трюм?

Я подхожу к люку. Приседаю. Прислушиваюсь.

Тишина.

Пальцы касаются засова. Дёргаю – заперто. Ключ?

И тут слышу.

– Мама…

Детский голос. Тихий, жалобный. Из-под пола.

– Мама… иди к нам…

Я отдёргиваю руку, как ошпаренная.

Сердце колотится.

– Мама…

– Кто ты? – шепчу.

– Мы ждём тебя… мы соскучились… иди…

Я вскакиваю, отбегаю к койке.

Голос стихает. Но люк… люк теперь не заперт. Засов съехал сам собой.

Я смотрю на чёрный прямоугольник в полу и понимаю, что пойду. Не потому, что хочу. Потому что не могу не пойти.

В трюме темно.

Я беру свечу с капитанского стола, зажигаю от углей в камбузе и спускаюсь по скользкой лестнице.

Запах – сырость, гниль, старое дерево, ржавое железо. И ещё что-то сладковатое, тошнотворное. Как от мертвечины.

Свеча выхватывает из темноты куски: бочки, ящики, цепи, ржавые ядра. Вода плещется где-то внизу, под досками. Корабль дышит – скрипит, стонет, будто живой.

– Мама…

Голос ближе. Я иду на него, переступая через обломки.

Впереди – проход. Узкий, тёмный. Я протискиваюсь, свеча дрожит.

И вдруг пространство расширяется.

Большой отсек. В центре – что-то накрытое брезентом. Огромное, выше человеческого роста. Из-под брезента сочится свет – тусклый, зеленоватый.

– Иди… иди сюда…

Я делаю шаг. Ещё один.

Рука тянется к брезенту.

И в этот миг сзади – крик:

– Мэри!

Я дёргаюсь, свеча падает, гаснет.

Тьма. Абсолютная. И в этой тьме – руки. Хватают меня за плечи, прижимают к горячему телу.