«Три кашалота». Одаренный волей к жизни. Детектив-фэнтези. Книга 70

– Благодарю, Вера Васильевна.

– Да не за что!

– Хочется пойти и помыть руки с мылом!

– Ну, точно, этот Жирадов – не иначе помешанный! Не присниться бы такому!

– Кем бы он ни был, но тип на самом деле чрезвычайно опасный! От него и сейчас жди чего угодно!

– Да уж, преступник на всю голову!

– Знать бы о его планах и где он?!

– Не знаю, какой нам прок в коллективной читке таких материалов?! – недовольная, высказалась Безменкулова.

– Что ж! Предлагаю сделать перерыв! – отреагировал на последнее замечание Халтурин. – А через полчаса всех жду здесь же, в моем кабинете, с новыми отчетами, соображениями и выводами! А теперь – всем разойтись!..

IV

«Шуккерт сам перезвонил мне, своему доброму товарищу, но только чтобы вежливо сообщить о своей чрезвычайной занятости. И просил передать мне это, как сообщили мне прямо в моей гостинице, чрезвычайно вежливо, извиняясь и выражая сожаление. Но поскольку Шуккерт мне хорошо знаком с юношеских лет, я хорошо понимал, чего стоят его извинения, когда он дополняет их подробностями, да еще чужим людям.

– Господин Шукккерт передали также, что помнят, что давно не звонили и не писали, занятые начатым строительством экзотического особняка у реки Кенай стоимостью в двести тысяч долларов. Вы спросите меня, почему же в таком случае, если он избегает меня, господин Жирадов, который поведал мне одну из удивительнейших историй о том, как он выжил в крысиных подземельях и поднял там свой первый миллион долларов, рекомендовал меня Шуккерту, решившему с моей помощью, а точнее, в моем лице, провести журналистское расследование о смерти своего отца и бесследном исчезновении его мачехи? Они проживали к юго-востоку от местечка Джуно, как раз там, где в тысяча восемьсот семидесятом году, на третий год покупки американцами русской Аляски, началась интенсивная добыча золотого металла. И перемещение внимания Шуккерта к реке Кенай, где за двадцать лет до этого было обнаружено россыпное золото русскими, и, якобы, где «золота добыто не было», навевало меня на глубокие размышления. История Шуккерта отца, чьи останки были найдены в его, дотла спаленном, доме, начиналась как раз на Кенае, где он был взят под стражу, как иностранец, внедрившийся не в свои недра и был посажен в американскую тюрьму. Оттуда, как рассказал Жирадов о нем, как об одном из главных персонажей великой подземной драмы, во время перестроечных времен он попал в группу заключенных, отправленных в Россию в рамках обмена тюремным составом, и, как считали, погиб. Но он выжил, с группой американцев, переплыв Берингов пролив и, получив американский паспорт, стал обживаться на Аляске. И вот, он, писатель Картофельтцер, теперь вынужден задаваться вопросом: «Так почему же, наняв меня в детективы, Шуккерт в таком случае избегает меня? И я вам отвечу: это для меня самого все еще тайна, покрытая мраком! Уж и не знаю, идет ли в счет то обстоятельство, что много дней и вечеров мы провели с Шуккертом вместе; будучи подростками и юношами, мы строили чудные планы на будущее или же бесцельно проводили время, часто с гитарой, в окружении друзей и подруг. И, где, должен оговориться, мне, в отличие от него, падкого до блондинок и рыжих, больше нравились жгучие брюнетки.

Но бог с ним, с Шуккертом! О нем, если надо, вспомним попозже! Но вот поди-ка разбери его, тоже чьего-то друга детства и отрочества, Александра Жирадова, которого бог поцеловал в самое темечко, наделив невероятными способностями быть любимым всеми, кто хоть однажды пообщался с ним. Да, именно таким должен быть герой его, писателя Сергея Сергеевича Картофельтцера, будущего бестселлера. Именно таким! Со способностями достигать невероятных вещей. И это при том, что ум Жирадова, его мысли, его воображение постоянно вращаются в тех загадочных сферах, которые мы зовем тонким эфиром или тонким миром. И он выстраивает там такие варианты человеческих отношений, где их логику может постичь только человек, наделенный, как и он сам, необыкновенной способностью понимать мир единственно по-своему.

Вскоре после того, как я познакомился с Александром Жирадовым, по делам я выехал в Штаты на презентацию одной моей довольно скромной книжки, которой заинтересовались только потому, что в сюжет романа вплелась судьба одного широко известного в финансовых кругах бизнесмена. Он же финансировал и издание, и эту презентацию, пригласив ровно пятьдесят два человека – друзей и приятелей вместе с их женщинами и мужчинами, потому что книжку издали тиражом в пятьдесят пять экземпляров. Один оставался лично мне, один – моему спонсору бизнесмену, и с одной оставшейся я мог делать, что хотел. Это оказалось очень любезным со стороны моего благодетеля.

То была, надо признаться, заказанная им книжка, не для массового читателя или, как говорится в наших кругах, «не для человека толпы». Позже я узнал, что меня ему рекомендовал тот же Жирадов. Героем романа был он сам, мой миллионер, по имени Евграф Евстафьевич Ехиднин-Толстых. Фамилия ему, благодаря его занятиям бизнесом, нравилась, он ею даже гордился, и я сразу решил, что именно благодаря ей он и занялся ростовщичеством, а уж затем и серьезным банковским делом. Ему тогда исполнялось пятьдесят пять лет (один год – один экземпляр заказанной книжки: согласитесь, оригинально!), и ему хотелось подвести некоторые итоги на его пути к образу эдакого русского кабальеро, забывшего о своих крестьянских корнях деревни Ехиднотолстыхино, в дебрях новой американской демократии.

Действие из Штатов было перенесено за тысячи километров, на украшенную огромной косой полудикого пляжа площадку близ острова Борнео, третьего по величине острова в мире и самого крупного острова в Азии в центре Малайского архипелага, но в восточном Борнео, то есть Калимантане, относящемся уже к Индонезии. Я давно хотел здесь что-нибудь написать: остров был открыт для европейцев мореплавателями из экспедиции Магеллана, он был всегда многолюден, и окружавшие его островки тоже никогда не пустовали. Отпуск здесь туристами считался образцом экзотического отдыха, в том числе, как я уже сказал, и на пустынных пляжах с чистейшей морской водой. Это была экзотика с мангровыми лесами, густыми мини-джунглями с тропическими птицами и животными, которых при желании можно было, зайдя в лесные заросли, близко и безопасно рассмотреть. Роль почетного гостя мне быстро наскучила и, можно даже сказать, меня опустошила.

V

Я много думаю и потому знаю: после того, как чего-то долго ждешь, и это, наконец, обретаешь, то теряешь покой. Так или иначе, я сам этого хотел. И, получив желаемое, наутро я почувствовал, что в этом мире я лишний, чужак. Я бы не смог долго бесцельно предаваться лени и неге, переходя от сытного стола к морскому пляжу, и от пляжа в тень разноцветных тентов, стоявших тут и там, с лежаками, скамьями-качалками, шезлонгами и опять же со столами, где всегда было много разных напитков.

К тому же, моя комплекция не давала мне ощущения счастья в окружении многочисленных молодых женщин, где я не видел ни одной не казавшейся красоткой. Я был вдвое старше любой из них, кто ходил в модных бикини и возлежал рядом в совершенно бесстыдных купальных снаряжениях, которые назвать костюмами не позволяли ни реальность, ни писательская совесть. Потому я мог не озаботиться такими пустяками, как мои великоватый живот, толстоватые икры, делавшие ноги короткими и кривыми, и почти уже двойной подбородок. И это у того дома, где за веселье на любом пятачке его праздничных площадок, очень похожих не только на «содом-и-гоморру», но иными часами и на сады и лужайки Эдема, было щедро заплачено героем моего заказного романа, Ехидниным-Толстых, который в книге был человеком с принципами Зямы Рудина. Конечно, я был благодарным гостем, и, глядя на почти подобострастно обслуживавших меня сильно загорелых и будто выдержанных в молоке девушек, я ощущал себя в роли рабовладельца, может даже, и цезаря. Избирая из многочисленной коллекции «рабынь» наиболее мне понравившуюся, как правило, из числа брюнеток, насладившись ее очаровательным обществом, где не произносилось ни одной мудрой мысли, а одни только глупости ни к чему не обязывающего соития, я расставался с рабыней, как, впрочем и с двумя-тремя поклонницами, успевшими ознакомиться с моим литературным стилем и порхавшими, как попугаи, рядышком на ветках фруктовых кустарников. Они говорили мне, что мой стиль им понравился даже больше самого героя романа, и я им, конечно, не верил. Стиль, бессонные ночи за набором слов, выдумывание фабулы и героя, героинь и никчемных второстепенных персонажей!.. А затем, наконец, и построение сюжета, где кто-то третьим и лишним выползал из рамок «любовного треугольника», всяческая чепуха их добрых и дурных взаимоотношений!.. И все, как один, словно бы, оказываются на бильярдном столе: все вначале стоят в рядах треугольника или «свиньей», а потом кто-то бьет по шару, нацеленному на всю эту компанию, разбивает ее, и кто и где потом останется на зеленом сукне, за каким из них будет последнее слово, все может решить одно точное попадание либо один трагический промах!.. Все это не стоило ни одного из тех дней, что я здесь проводил, наконец-то наслаждаясь свободой и счастьем безделья под солнцем.

Затем я через Тихий океан, миновав морской простор Сулавеси, прибыл в Штаты, не переставая ощущать радость от предстоящей встречи с ним, моим старым приятелем, ставшим одним из странных, загадочных заказчиков!

Еще лежа на пляжном песке, я представлял себе, как в эту минуту, когда я подумал о нем, он, Шуккерт, командуя рабочими, и сам по привычке орудуя мастерком, – он был очень трудолюбив и экономен, – быстро удлинял очередной ряд какой-нибудь отдельной кирпичной кладки, хваля себя за рачительность. Несомненно, за те деньги, что он платил на Аляске, в России он нанял бы втрое больше хороших рабочих из числа гастарбайтеров из ближнего зарубежья – бывших республик некогда братского и очень, очень, очень трудолюбивого Союза.

Но надо дополнить, что здесь, в Америке, Шуккерт экономил не столько из жадности, сколько из желания познать, что значит быть по-настоящему несговорчивым хозяином, который, если что не по нему, может построить особняк и только своими руками. А почему бы и нет? Ведь сумел же Александр Жирадов построить целый подземный поселок и дать выжить в нем сорока пяти попавшим в ловушку своего предательского времени и хотевшим выжить зэкам!..

Подумав об этом, и найдя в своих рассуждениях огромную прореху, нелогизм, то есть, прекрасно сознавая, что в Штатах, напротив, приветствуется лишь то начинание, где каждый занимается своим делом, не отнимая куска хлеба у ближнего, потому там строят строители, а не гранильщики алмазов, кем был выживший Шуккерт-младший, я улыбнулся. И, зная, что Александр Жирадов поклялся превратить прах Шуккерта-старшего в углерод и алмаз, чтобы дать огранить его сыну, я ужаснулся. И тут же услышал возле своего уха голос, словно, звук, сопровождающий нежный выстрел из арбалета:

– Позвольте узнать, чему вы сейчас улыбнулись?

– Я? – спросил я. – «Я только что увидел воплощенный замысел беса!» – подумал я, однако и в самом деле с застывшей улыбкой разглядывая возникшую рядом молодую женщину в довольно старомодном по фасону купальнике; однако он был сшит из столь тонкой материи, что мог свободно продаваться в коробочке, не больше ее мобильного телефона, который она держала в руках, направив на меня его объектив.

– Да, вы! Вот сами посмотрите и убедитесь!.. Вы улыбнулись такой загадочной улыбкой, которой больше не может быть ни у кого на свете! Даже Джоконда плачет!

– Джоконда разве мужчина? – сказал я, слегка отодвигаясь от девушки и не глядя в экран телефона, потому что был в сильно затемненных очках.

– Говорят, что да…

– Что – «да»?

– Ну, что она, не женщина, вы понимаете?..

– Нет! – сказал я.

Я подосадовал и одновременно заподозрил, что кто-то опять мне хочет заказать новый роман с героем гемофродитом или трансвеститом и теперь намекает на эти самые штучки про «это» и про «то», в том числе случающиеся в одном человеке… – У моего заказчика-миллионера по крайней мере, все было как у простого настоящего мерина без отклонений, с хорошей густой черной гривой.

– Что – «нет»? – не отстала девушка.

– Моя улыбка не самая загадочная на свете. Я знаю человека похлеще.

Я мог бы рассказать ей об Александре Жирадове, о его улыбке. И что сколько бы я о ней не писал, никто и никогда не обвинил бы меня в плагиате, что я украл идею у великого Леонардо, потому что никто ее, улыбку моего героя, не может описать в полном, развернутом и окончательном виде, даже художник. И, возможно, ее не передаст даже мгновенная фотография; последний миг, когда захлопнутся шторки объектива, Жирадов это заметит и скроет то, что и есть то неуловимое, необъяснимое, могущественное, загадочное, которое возвышает эго и либидо одного человека над эго и либидо других и, возможно, надо всем миром.

VI

Да, я много мог бы о нем рассказать. Возможно даже, я собирался это сделать. Но не для этой красотки и не в этот час. Потому что как раз в ту минуту, надев затемненные очки, я готовился родить в голове всю картину: как завтра или послезавтра мы с Шуккертом, осмотрев его стройку, перейдем к вопросу о необходимости возрождения моды на старой доброй бывшей русской Аляске простых русских бань. А затем мы перейдем к воспоминаниям о загадочных свойствах Жирадова – добром или злом гении наших родителей. Как он, Жирадов, – и тут уже было слово за мной, – устроил в деле написания письма к гражданской жене Шуккерта-старшего целую конспирацию, назвав меня своим знакомым и даже близким писателем, в то же время едва не протрубив на весь свет, что Шуккерт-старший вор и мошенник, и оттого у его наследника Шуккерта-младшего могут иметься двести и даже триста тысяч долларов и ноль девятых цента набегающей каждую минуту прибыли на строительство своего особняка на Кенае. Впрочем, Шуккерт-младший, Аркадий Миронович, сын убитого Мирона Аркадьевича для чего-то о своих двухстах тысячах долларов рассказал даже консьержу моей борнейской гостиницы? Да, это серьезный вопрос!..

Далее я представляю себе в свое удовольствие, как мы с Аркадием начинаем посмеиваться над жизнью друга детства Мирона Шуккерта Александра Жирадова! И как я открываюсь, что собираю в голове главы романа о его странной особенности никогда не говорить «извини» или «прости», либо «благодарю» или даже просто «спасибо». «Спасибо» он не говорит потому, что это буквально означает «Спаси тебя Бог!», а по его разумению бог не обязан спасать каждого, кто мог что-то сделать и тут же потребовать благодарности. А то, что он не произносит слова: «Прости!», с восклицательным знаком либо с многоточием, чтобы потом объяснить, за что именно, так это потому, что он не ставит себя выше бога, чтобы кого-то прощать. А от слова «Извини!» он мог отказаться, например, потому, что оно означает буквально «Избавь меня от вины!», или «Выведи меня из вины», но разве настолько он виноват, будто уронил тебе на ногу то, после чего ты будешь хромать всю свою жизнь? Тот не получит увечья от отскочившего полена или вонзившейся в веко острой щепы, кто не пойдет, разинув рот, возле того, кто колет или даже просто переносит дрова.

Словом, о таких вещах можно было бы говорить бесконечно! Но главное, расшифровка этих понятий подводила к разгадке его вечно загадочной улыбки. «Да, – сказал бы я Аркадию, – ты, как гений огранки алмазов и огранки возводившихся стен, один способен понять, как мне хочется приоткрыть завесу столь чудной, столь значительной тайны. Ведь я писатель. И думаю о том, что разгадка этой тайны во многом объяснит отношения между Соединенными Штатами и Россией. Слова «прости» или, хотя бы, «извини», а тем более «спасибо» должны быть в лексиконе дипломатов наших стран постоянными. И что за манера загадочно улыбаться всякий раз, когда Россия хочет получить какой-то ответ? Россия никогда загадочно не улыбается, она улыбается открыто, как честный человек, или как глупец, но тоже открыто! Загадочной остается только ее душа, но об этом попозже… А вот загадочно улыбаться в ответ на открытость и глупость, это, по меньшей мере, скажу как писатель, – полнейшее лицемерие. Так вели себя только варвары-римляне, и так ведут себя сегодня Соединенные Штаты!..

Шуккерт, если бы сейчас слушал меня, мог бы и не согласиться со мной. И это было бы его полное право, ведь он стал американцем. Но он, надеялся я, не стал бы загадочно улыбаться. И если бы мне что-то не понравилось в проекте его дома или в кладке его ошлифованных стен, в любом его поступке, в манере говорить или изъясняться, делая жесты крепкими пальцами пианиста, будто он делал заключительный аккорд в огранке близнеца «Алмаз-шаха» и уже посекундно разминал кисти рук, я уже не говорю об его угощении, мягкой постели, бассейне, вине и подружках, в которых также могли быть свои изъяны, то он, Аркадий, обязательно сказал бы мне: «Извини!»

Как я обожаю такие отношения!

Как я обожаю это слово!

Мне кажется, его надо произносить даже на всякий случай. И даже если тебя недоуменно спросят: «Вы это о чем?», ты можешь сказать: «Извините, это я так, задумался». Это должно быть столь же привычным, как если на той же Аляске тебе спросят: «Ю ол райт?», то есть, «У вас все в порядке?» Даже когда ты – тракторист и тебе на ногу упал тяжелый домкрат, а ты будешь скакать, перекошенный болью, по дороге с интенсивным двусторонним движением.

…А ведь я улыбался именно в тот самый момент, который и запечатлел в своей цифре сотовый телефон незнакомки. Хотя, помниться, я этой гиперболой в то время рождал определенно новую и оригинальную мысль. Что когда начался обвал земных толщ, разделивший в крысиной шахте людей на тех, кто был выведен по грузовому скиповому стволу, и кто остался в недрах пещер на несколько лет, Жирадову на ногу мог упасть камень; и, корчась и запрыгав от боли, он мог бы потерять ориентир и оказаться на той стороне, где всех спокойно, пусть и под конвоем, препроводили на божий свет. Впрочем, это, конечно, весьма сомнительная причина улыбаться, ведь если бы все так и вышло, он не спас бы еще целых сорок пять человек!

Я размышлял о причине улыбки. И еще вспомнил, что за минуту до этого мига, схваченный фотоаппаратом, кто-то из веселых «рабынь»-красоток хозяина праздника насыпал на мой выпуклый живот горку горячего песка. А я думал, что грезил и, пожалуй, готов был заснуть, как Сфинкс в египетской пустыне, с открытыми глазами, как вдруг песка не хватило. Вот тут-то я и улыбнулся, а вслед прозвучало это странное: «Позвольте узнать, чему вы улыбаетесь?!» Или что-то в этом прекрасном роде. И за прерванное наслаждение никто не извинился.

Неужели непонятно. Я мог улыбнуться чему угодно и улыбаться сколько бы ни захотел. Может, я улетал из Эдема к прозе жизни, меня ждал самый заурядный человек на земле – мой друг, огранщик алмазов Шуккерт, родом из Якутии, который мечтал построить свой дом возле фамильной кимберлитовой трубки, но теперь строил его на другом берегу одновременно Тихого и Северо-Ледовитого океанов, одновременно где-то за Чукотским морем и Беринговым проливом. Так показалось мне в ту минуту.

А я не строил никакого дома. И не собирался этого делать даже с этой вот подошедшей красавицей. И, вообще, ни с кем. Я мог улыбаться обретенной свободе. Я не раз улетал из Эдема к суровой прозе проживаемой жизни, которая для меня, как пишущего, вся заключалась в наблюдении за проблемами других, будь те хоть сучки, хоть задоринки. Своего бревна я не видел и замечать его в себе не хотел! Повторяю, на страницах своего ненаписанного романа меня ждал самый удивительный человек Александр Жирадов, а в жизненной прозе – самый заурядный экземпляр на земле – мой приятель Шуккерт, тоже чем-то похожий и непохожий на главного героя. Так, он тоже мог бы озариться загадочной улыбкой, но он никогда не улыбался. Особенно же ради всяких знакомств, поскольку считал глупым мило улыбнуться тому, кто, может, этого даже не терпел, как, собственно, не люблю этого даже я. И когда я увидел направленный на себя фокус улыбки невесть откуда взявшейся женщины, я точно не мог ей улыбнуться в ответ. Но об этом позже… Шуккерт, как сказано, никогда не улыбался и не спрашивал у других, почему они улыбаются. Одним словом, он никогда не лез в душу незнакомому человеку, познав человеческую породу с той точки зрения, как познает природу будущего бриллианта взявший в руки кусок алмаза его огранщик. Чем ценнее оказывался минерал и зазубреннее его природные грани, тем серьезней и невозмутимей становилось лицо Аркадия со вставленным в глаз специальным окуляром. Впереди он должен был пройти пять главных этапов: раскалывание, надрезы или распиливание, грубая обработка, полировка и контроль, но самое главное и первое – это планирование всего этого, имеющее, быть может, решающее значение. Он должен был проанализировать породу и выяснить, как произвести максимально разумные огранки, чтобы свести к минимуму отходы и получить от камня максимально возможную ценность. Я очень хорошо и зримо себе представлял, как мой Аркадий, расколов материал, принесенный ему его отцом Мироном, либо таким заказчиком, как Ехиднин-Толстых, ростовщиком и владельцем банка с ячейками, где хранились алмазы того же Мирона, покончив с первым этапом, раскроив крупный алмаз, переходил к его грубой обработке и огранил уже два бриллианта еще раз для придания им одной из округлых форм и облегчения операции с каждым. Он использовал… нет, не лазер, а простой вращающийся диск, в котором два алмаза вращаются в противоположных направлениях и… шлифуются друг о друга!