Реальная альтернативность

– Слышу, – прохрипел Кай. Горло саднило, словно он надышался раскалённым песком.

– Ты пролежал здесь шесть часов. В отключке. Я думал, ты не очнёшься.

Кай попытался сесть и понял, что это будет нелегко. Тело не слушалось – левая рука висела плетью, правая нога отказывалась сгибаться, а в груди, там, где была термоядерная ячейка, пульсировала тупая, ноющая боль. Он опустил взгляд и увидел, что его куртка разрезана, а торс обмотан бинтами, пропитанными какой-то мазью, пахнущей ментолом и озоном.

– Что с моими имплантами? – спросил он.

– Хуже некуда. – Арен присел рядом на ящик из-под медицинских припасов. – Перегрузка выжгла три сервопривода в левой руке. Позвоночный стабилизатор работает в аварийном режиме, ещё одна серьёзная нагрузка – и ты останешься парализованным ниже пояса. Термоядерная ячейка перегрета, я поставил её на принудительное охлаждение, но если тебе снова придётся использовать полную мощность…

– Я понял.

– Не перебивай. – Арен повысил голос, и в этом повышении было что-то от отчаяния. – Твои биологические ткани в критическом состоянии. Почки отказывают, печень держится на стимуляторах, а то, что осталось от твоих лёгких, работает процентов на сорок. Если бы не Абита, которая поддерживала гомеостаз, ты бы умер ещё в Пасти.

– Где Абита? – Кай потянулся к ней мысленно и почувствовал только слабый отклик – далёкий, приглушённый, как голос человека, который говорит из-за толстой стены.

– Я здесь, – отозвалась Абита. Голос её был тихим, сбивчивым, с непривычными шумами и помехами. – Провожу самодиагностику. Многие модули повреждены. Я буду функционировать, но не рассчитывай на быстрые вычисления и боевые протоколы.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал Кай.

– Я уже говорила: это моя работа. – В голосе Абиты мелькнула тень прежней насмешливости, но тут же погасла.

Кай попытался подняться, и Арен помог ему, подставив плечо. Кай зашатался, но устоял. В зале, помимо них, никого не было – койки пустовали, аппараты жизнеобеспечения молчали, только где-то в глубине лагеря слышались приглушённые голоса и звук передвигаемых ящиков.

– Где все? – спросил Кай.

– Внизу. В старых шахтах. – Арен кивнул в сторону прохода, ведущего на третий ярус. – Я эвакуировал всех, кого смог. Раненых, женщин, детей. Остались только бойцы. Двенадцать человек. Ждут твоего приказа.

– Приказа? – Кай усмехнулся. – С каких пор я здесь командую?

– С тех пор, как ты принёс сюда артефакт, который может нас всех убить, – жёстко сказал Арен. – И с тех пор, как ты один вышел против трёх Серафимов и выжил. Люди смотрят на тебя, Кай. Они видят в тебе того, кто может дать им надежду.

– Надежду на что?

– На то, чтобы перестать быть просто ржавым мусором на задворках чужой вселенной.

Кай посмотрел на Арена. Врач был серьёзен – в его глазах не было ни тени насмешки или сомнения. Только усталая, выжженная решимость человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться своей.

– Ладно, – сказал Кай. – Сначала Лина. Потом – всё остальное.

Арен кивнул и повёл его вниз.

Третий ярус лагеря после эвакуации выглядел ещё более мрачно, чем обычно. Коридоры, освещённые аварийными лампами, тянулись вглубь земли, уходя в те уровни, где даже «Ржавые» старались не появляться без нужды. Здесь, на самой границе обитаемой зоны, стены были покрыты не ржавчиной, а какой-то странной слизью, светящейся тусклым зелёным светом, и воздух был тяжёлым, спёртым, с привкусом гниения.

– Это старая биосфера, – пояснил Арен, заметив, что Кай морщится. – Когда-то здесь были фермы. Выращивали водоросли для очистки воздуха. Потом системы отказали, и всё, что осталось, – это мутировавшая слизь. Она не опасна, если не дышать ей слишком долго.

– Долго мы здесь не задержимся, – сказал Кай.

Они прошли ещё несколько коридоров и оказались в небольшом купольном помещении – бывшем резервуаре для сбора биомассы. Здесь было теснее, чем в главном зале, но светлее – кто-то установил несколько переносных светильников, и их жёлтый свет отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени.

В центре помещения, на раскладной койке, лежала Лина.

Кай замер на пороге, и Арен, бросив на него быстрый взгляд, тихо сказал:

– Я подготовил её к процедуре. Насколько это возможно.

Девочка спала. Ей было девять лет, но выглядела она на семь – тощая, бледная, с синевой под глазами и тонкими, как спички, руками. Вокруг её головы, плотно прилегая к вискам и затылку, был надет нейро-интерфейс – древняя, многократно перепаянная конструкция из серого пластика и потускневшего металла, от которой тянулись провода к небольшому блоку жизнеобеспечения. Блок пищал с монотонной регулярностью, и каждый писк сопровождался едва заметным сокращением мышц на лице девочки – словно ей снился какой-то тревожный, неотпускающий сон.

– Отторжение усилилось, – тихо сказал Арен, показывая на экран портативного диагностического сканера. – Нейроны вокруг имплантов гибнут. Я ввёл ей максимальную дозу иммуносупрессоров, но они только замедляют процесс, не останавливают.

– А если снять интерфейс?

– Смерть в течение часа. Он уже стал частью её нервной системы. Удалить его без специального оборудования и чистых нейро-модулей – всё равно что вырвать позвоночник.

Кай подошёл к койке и опустился на корточки, оказавшись лицом к лицу со спящей девочкой. Вблизи она казалась ещё более хрупкой – кожа на лице почти прозрачная, под ней виднелась сеть тонких сосудов, а веки подрагивали, словно она видела что-то очень яркое, ослепительное, и пыталась от этого уйти.

– Абита, – позвал Кай. – Ты можешь проанализировать её состояние через мои сенсоры?

– Могу, но медленно. – Абита подключилась к зрительным и тактильным сенсорам Кая, и он почувствовал лёгкое покалывание в затылке. – Данные неполные, но общая картина ясна. Процесс деградации зашёл слишком далеко. Даже если мы используем Слезу, гарантий нет.

– Какие риски? – спросил Кай.

– Кристалл содержит исходный код Эйдоса-0. Это не лекарство в привычном смысле. Это инструмент переписывания реальности на самом глубинном уровне. Если я правильно интерпретирую его структуру, он может интегрироваться в организм Лины и перестроить её иммунную систему, заставив её принимать импланты как собственные ткани.

– Это звучит как решение.

– Это звучит как эксперимент, – поправила Абита. – Никто никогда не использовал Слезу таким образом. Мы не знаем, как её организм отреагирует. Возможны варианты: от полного исцеления до… непредсказуемых мутаций.

– Например?

– Например, кристалл может начать переписывать не только иммунную систему, но и её личность. Её память. Её душу, если хочешь. Она может проснуться другим человеком.

Кай сжал зубы. Он смотрел на девочку и видел не её – видел Брайса, лежащего в нише третьего яруса, видел его улыбку перед смертью. «Не дай им это отнять». Имел ли он право рисковать тем, что делало Лину Линой, ради того, чтобы сохранить ей жизнь?

– А что, если ничего не делать? – спросил он.

– Две недели, – сказал Арен, который не слышал разговора с Абитой, но понял вопрос по лицу Кая. – Может, три. Потом – мучительная смерть. Я видел, как это происходит. Сначала отказывают ноги, потом руки, потом она перестаёт дышать сама, и мы либо отключаем систему поддержки, либо смотрим, как она задыхается.

– Выбора нет, – сказал Кай.

– Выбор всегда есть, – возразил Арен. – Мы можем попытаться найти другой способ. Достать чистые нейро-модули. Выкрасть оборудование у Серафимов.

– За две недели?

– Это… маловероятно.

– Вот именно.

Кай выпрямился и вынул Слезу из поясной сумки. Кристалл в полумраке подземелья светился ярче, чем на поверхности, – его сине-белое свечение залило купол, сделав стены похожими на внутренности гигантской раковины. Слизь на стенах зашевелилась, потянулась к свету, и Арен с отвращением отступил на шаг.

– Как это делается? – спросил Кай у Абиты.

– Положи кристалл ей на лоб, прямо над нейро-интерфейсом. Я попытаюсь установить резонанс между его полем и её нервной системой. Если повезёт, он сам найдёт путь.

– А если не повезёт?

– Тогда ничего не произойдёт. Или произойдёт что-то, чего я не смогу предсказать.

Кай посмотрел на Арена. Врач побледнел ещё больше, но кивнул.

– Делай, – сказал он. – Хуже, чем есть, уже не будет.

Кай медленно опустил кристалл на лоб девочки.

В момент касания Слеза вспыхнула – не ослепительно, как в бою с Серафимом, а глубоко, внутренне, словно в её недрах зажглась новая звезда. Свет пробивался сквозь пальцы Кая, сквозь кожу девочки, сквозь пластик нейро-интерфейса, делая всё вокруг полупрозрачным, призрачным.

Лина дёрнулась. Её глаза распахнулись, но в них не было сознания – только сияние, отражённое от кристалла, и Кай увидел в её зрачках не себя, не комнату, не Арена, а что-то бесконечно далёкое, бесконечно огромное – как если бы она смотрела в самую сердцевину вселенной.

– Абита? – позвал Кай.

– Процесс идёт, – ответила Абита. Голос её был напряжённым, быстрым. – Кристалл интегрируется в её нервную систему. Иммунный ответ подавляется. Нейроны вокруг имплантов… восстанавливаются. Это невозможно, но я вижу это по сенсорам. Они восстанавливаются.

– Это работает, – выдохнул Арен, глядя на показания диагностического сканера. – Показатели отторжения падают. Они уже упали на семьдесят процентов. На восемьдесят. Кай, это…

Он не договорил.

Лина закричала.

Крик был нечеловеческим – не от боли, а от чего-то большего, от того, для чего в человеческом голосе просто не было нужных частот. Он разнёсся по куполу, ударил в стены, заставил слизь на стенах сжаться и замереть, а лампы – мигнуть и погаснуть. Крик длился секунду, может, две, но Каю показалось, что прошла вечность.

А потом всё стихло.

Слеза погасла.

Кай убрал руку, и кристалл, потерявший свет, лежал на лбу девочки тёмным, непрозрачным камнем, похожим на кусок обсидиана.

Лина дышала. Грудь её равномерно поднималась и опускалась, лицо разгладилось, ушла та болезненная заострённость, которая делала её похожей на призрака. Нейро-интерфейс, всё ещё прилегающий к её голове, больше не пищал – блок жизнеобеспечения замолк, и на его дисплее горела одна-единственная надпись: «СИНХРОНИЗАЦИЯ: 100%».

– Она жива? – спросил Кай.

– Она жива, – подтвердила Абита. Голос её звучал странно – не устало, не облегчённо, а… озадаченно. – Но её мозговая активность… она не соответствует норме. Я не могу её интерпретировать.

– Что это значит?

– Это значит, что она видит что-то, чего не вижу я. Или, возможно, она видит то, что я не могу описать.

Лина открыла глаза.

Кай ожидал увидеть испуг, боль, растерянность – что угодно, что обычно бывает у детей, приходящих в себя после тяжёлой процедуры. Но в её взгляде не было ничего из этого. Глаза девочки – серые, с тёмными ободками вокруг радужки – смотрели спокойно и ясно, с той странной, недетской глубиной, которая заставила Кая замереть.

– Ты Кай, – сказала она. Голос её был тихим, но твёрдым. – Ты тот, кто принёс Слезу.

– Да, – сказал Кай. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. – Она помолчала, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Лучше, чем когда-либо. Но я вижу… я вижу странные вещи.

– Что ты видишь?

– Нити, – сказала Лина. – От всего тянутся нити. От тебя, от дяди Арена, от стен, от камня, который ты положил мне на лоб. Нити уходят вверх, в разные стороны, и там, где они пересекаются, – узлы. Некоторые узлы светлые, некоторые тёмные. А некоторые… – Она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. – Некоторые узлы пустые.