Полынь и шёлк

Сергей Галактионов

Полынь и шёлк

Часть первая. Приезд

Чёрный «Мерседес» свернул с трассы на просёлочную дорогу, и асфальт тут же сменился утрамбованной землёй, покрытой тонким слоем июньской пыли. Вера Александровна Краснова опустила окно и впустила в салон воздух, пахнущий полынью, нагретой травой и чем-то ещё – чем-то забытым, деревенским, от чего сжималось сердце.

Ей было тридцать восемь лет. В Москве она оставила пентхаус на Остоженке, мужа Аркадия, который в последнее время смотрел сквозь неё, как сквозь чисто вымытое стекло, и жизнь, которая со стороны выглядела безупречно, а изнутри напоминала красивую коробку, в которой давно ничего не лежит.

Аркадий не возражал против её отъезда. «Поезжай, – сказал он, не отрываясь от телефона. – Отдохни. Тебе полезно». Он произнёс это тем же тоном, каким говорил своей секретарше: «Закажи воду в офис». Ровным. Функциональным. Мёртвым.

Особняк стоял на краю деревни Калиновка – двести дворов, один магазин, церковь с облупившейся колокольней и река Калиновка, давшая деревне имя. Дом Красновы купили три года назад – Аркадий хотел «что-нибудь для души», хотя с тех пор приезжал сюда ровно два раза, оба – чтобы показать партнёрам по бизнесу. Вера была здесь чаще, но тоже ненадолго. Этим летом она решила остаться на месяц. Может быть, на два. Может быть, навсегда – но эту мысль она пока не произносила вслух даже себе.

Дом был большой – слишком большой для одного человека. Двухэтажный, из тёмного бруса, с панорамными окнами, выходящими на реку, с террасой, увитой диким виноградом, и садом, в котором прежний хозяин – местный фермер, неожиданно разбогатевший на зерне и так же неожиданно разорившийся – посадил яблони, вишни и кусты смородины, которые теперь разрослись так, что напоминали маленький лес.

Вера вышла из машины, потянулась и стояла так несколько минут, глядя на закат, который заливал небо над рекой малиновым и золотым. В Москве она не помнила, когда в последний раз смотрела на небо.

– Помочь с вещами?

Голос раздался откуда-то сбоку, и она вздрогнула. Обернулась.

Он стоял у забора – высокий, на голову выше её, в выцветшей футболке и джинсах с пятнами то ли земли, то ли машинного масла. Русые волосы, выгоревшие на солнце до почти соломенного цвета. Загорелые руки с длинными пальцами. Лицо – из тех, что в Москве немедленно подписали бы контракт с модельным агентством: высокие скулы, прямой нос, серые глаза с какой-то странной, не по возрасту глубокой серьёзностью.

Ему было лет восемнадцать. Может, девятнадцать. Вера определила это автоматически – по мальчишеской худобе плеч, которая ещё не превратилась в мужскую широту, по тому, как он стоял – немного неловко, словно ещё не до конца привык к собственному росту.

– Спасибо, – сказала она. – Я справлюсь.

– Я Данила, – сказал он. – Мы соседи. Ну, почти. Наш дом через три двора.

Он кивнул куда-то влево, где за ветлами виднелась крыша обычного деревенского дома – серого, с голубыми наличниками.

– Вера, – сказала она и протянула руку.

Он пожал её – крепко, но осторожно, как человек, который привык работать руками и знает свою силу. Его ладонь была тёплой и шершавой.

– Если что нужно – забор починить, траву покосить – скажите. Я тут всем помогаю.

Она кивнула, поблагодарила, и он ушёл – длинной, немного размашистой походкой, засунув руки в карманы. Она смотрела ему вслед дольше, чем следовало.

Потом вытащила чемоданы, открыла дом и подумала: ничего особенного. Просто вежливый деревенский парень.

Ничего особенного.

Часть вторая. Первые дни

Первую неделю Вера провела так, как планировала: тишина, книги, прогулки вдоль реки, долгие вечера на террасе с бокалом вина. Аркадий звонил раз в два дня – коротко, сухо, как по расписанию. «Как ты?» – «Хорошо». – «Ну и отлично». Конец связи. Она перестала ждать, что он спросит что-нибудь ещё.

Данила появлялся то тут, то там – как часть пейзажа. Она видела его утром, когда он шёл к реке с удочкой. Видела днём, когда он помогал соседке тащить тяжёлые вёдра от колодца. Видела вечером, когда он сидел на лавочке у своего дома и что-то читал – она не могла разглядеть что, но сам факт того, что восемнадцатилетний деревенский парень читает книги на лавочке вместо того, чтобы пялиться в телефон, вызвал у неё неожиданный укол интереса.

На пятый день забарахлил насос, качавший воду из скважины. Вера повозилась с ним полчаса, испачкала руки и платье и поняла, что понятия не имеет, как он работает. Она вспомнила предложение Данилы и, поколебавшись, пошла к его дому.

Дверь открыла женщина лет сорока пяти – широкая, крепкая, с добрым усталым лицом.

– Здравствуйте. Я Вера, ваша соседка из большого дома. Данила сказал, что может помочь, если что-то нужно. У меня насос сломался.

Женщина – Нина Петровна, мать Данилы – улыбнулась и крикнула в глубину дома:

– Данька! К тебе пришли!

Он вышел – в тех же джинсах, босиком, с мокрыми после умывания волосами. Увидел Веру – и улыбнулся. У него была такая улыбка, которая начиналась в глазах за секунду до того, как добиралась до губ.

– Насос? – спросил он. – Пойдёмте, посмотрю.

Он провозился час. Вера сидела рядом на ступеньках крыльца и смотрела, как он работает. Смотрела на его руки – грязные, ловкие, уверенные. На то, как он хмурился, разбирая механизм, и как прикусывал нижнюю губу, когда думал. На мышцы предплечий, которые двигались под загорелой кожей, когда он закручивал гайки.

Она поймала себя на этих мыслях и отвела глаза.

Тебе тридцать восемь лет, – сказала она себе. – Он годится тебе в сыновья.

Но мысль не ушла. Она осела где-то в глубине, как зерно, попавшее в землю.

– Готово, – сказал он, вытирая руки тряпкой. – Мембрана была, пришлось подлатать. На время хватит, но лучше новую заказать.

– Сколько я тебе должна?

Он посмотрел на неё – серьёзно, почти с обидой.

– Нисколько. Я же предложил.

– Тогда хотя бы поужинай со мной. Я приготовила слишком много еды для одного человека.

Он помедлил. Потом кивнул.

Они ужинали на террасе. Она приготовила пасту – единственное, что умела готовить хорошо. Он ел с аппетитом здорового, вечно голодного восемнадцатилетнего парня и рассказывал о себе. Окончил школу в этом году. Хотел поступать в Воронеж, на инженера, но денег на учёбу не было, а бюджетных баллов не хватило. Отец – Сергей Николаевич – работал водителем на ферме, мать – в том самом единственном магазине. Был ещё младший брат, Лёшка, двенадцати лет.

– Ты мог бы уехать, – сказала Вера.

– Мог бы, – согласился он. – Но мать одна не справится. Отец… – он замолчал, и в этом молчании Вера услышала целую историю. – Отец много пьёт.

Она не стала расспрашивать. Только налила ему ещё чаю – он отказался от вина – и перевела разговор на книги. Выяснилось, что он читал Ремарка и Хемингуэя, любил Стругацких и недавно осилил «Сто лет одиночества» Маркеса, найдя потрёпанный том в районной библиотеке.

– Мне кажется, – сказал он задумчиво, – что Маркес писал не про Латинскую Америку. Он писал про любую деревню. Про нашу, например. Тут тоже время идёт по кругу, и все повторяют одни и те же ошибки.

Вера смотрела на него и думала: Откуда ты такой взялся?

Он ушёл в десять. Она стояла на террасе и слушала, как затихают его шаги в темноте, и чувствовала что-то странное – тёплое, ноющее, забытое, – под рёбрами, слева.