Диагноз: Одиночество

Анастасия Абрамова

Диагноз: Одиночество

Пролог

Этой осенью холод подбирался к городу раньше, чем обычно: листья опали стремительно, как будто их вынудил ветер, а солнце с утра становилось бледным и чужим. В восемь вечера двор уже пах мокрой землёй и выхлопами машин, и казалось, что на улице полночь.

В нашей квартире разгоралась ссора. Мне тогда было четыре года. Я спала в своей маленькой кроватке у окна и проснулась оттого, что в комнате всё затряслось от криков. Голоса родителей звучали остро, как обломки стекла — резкие вопросы, обиды, приглушённые угрозы. Я встала, подошла к двери и, подслушивая, заметила, как в углу кухни валялась пустая коробка из‑под пива, а запах алкоголя смешался с гарью от недавно потушенной сигареты.

Отец вырывал очередную бутылку из материной хватки так, будто пытался вытянуть из неё не жидкость, а причину всех бед. Мать прижимала бутылку к груди, глаза её были широко открыты и полны паники. Я ещё не знала слово «пьяный» — для меня это был просто другой человек: тот, кто мог внезапно громко и бессмысленно кричать, а потом падать к стене и плакать, будто ребёнок.

Когда меня заметили, отец на мгновение замолчал. На его лбу выступила тёмная вена, а лицо мгновенно налилось багровым цветом: кожа походила на натянутую бумагу, в венах застыл гнев, а голос, который он собрал, был тяжёл и злой.

— Уходи, — сказал он коротко, и слово упало в комнату, как плотно за хлопнувшаяся дверца.

Мама раскрыла рот, как будто хотела ответить, но слова застопорились в горле. Она шагнула к балкону и будто не слыша моего плача, начала перелезать через перила. Её пальцы скользили, юбка задиралась, и в тот момент весь мир сузился до маленькой фигуры на холодном балконе и до огромного страха, который проглотил меня целиком.

Я заплакала так громко, что, кажется, звук отражался от стен и возвращался эхом. Отец опустил меня, рванулся к матери и схватил её за руки. Его ладони были большие и горячие, пальцы сжимали её запястья, как будто пытались вернуть что‑то бессознательное. Потом он ударил её. Хлопок от удара был слышен сильнее всех криков, и в комнате повисла какая‑то тяжёлая, дурная тишина, от которой даже лампа над столом медленно задрожала. Мама ответила ударом, отцовская щека в миг покраснела.

Она бросила на пол сумку, забрала самые необходимые вещи, в последний раз взглянула на меня — взгляд был пустой, как окно без штор, — и, хлопнув дверью, ушла. Дверь захлопнулась так резко, что стекло в маленькой рамке над ней задребезжало. Я стояла на цыпочках, слушая, как её шаги удаляются по лестнице, и в груди у меня что‑то лопнуло.

Отец опустился на пол у стены, плечи его сгибались, как у человека, который не может больше держать своё тело. Он начал тихо плакать — сначала беззвучно, затем сильнее, как будто с каждым рывком из него уходило что‑то живое. Его руки тряслись, он не замечал, что капли слёз смешиваются с пылью на ладонях. Я подошла и прижалась к нему, как к единственному островку тепла. Он обнял меня так крепко, что я почувствовала его сердце — оно билось быстро и тревожно.

Тот вечер перевернул всё на изнанку. После него мать исчезла из нашей жизни на годы — её имя больше не звучало в нашем доме. Отец взял на себя заботу обо мне так, как умел: строгими правилами, постоянной работой и тем редким, но бесконечно дорогим вниманием, которое он иногда давал между своими делами и бутылками. Он умел варить суп по субботам и чинить игрушки, но умение держать мою боль в руках ему давалось труднее. Я росла под его глазом, слушая его шаги из соседней комнаты и его вздохи в ночи.

Ведь я была инвалидом. Ребенком, который с рождения катался по больницам. Этот факт, как тяжёлый мешок, лежал на наших плечах: походы к врачам, таблетки, больницы — всё это формировало ритм нашей семьи. Но даже не медицинская необходимость была самым тяжёлым. Тяжелей всего было ощущение, что мир вокруг меня может легко уйти, как ушла мама, оставив меня и отца вдвоём перед неумолимым холодом осени и странными взрослыми словами,

которые мне тогда ещё было не понять. Ведь тогда я была маленькой девочкой, которая не знала что такое "Жизнь".

Глава 1

— И снова дождь… — промелькнула мысль в голове, когда я оторвала взгляд от мокрого стекла. Осенняя меланхолия, казалось, просочилась даже сквозь оконное стекло, смешиваясь с привычной серостью моих дней. В свои шестнадцать я по-прежнему жила по расписанию, составленному отцом. После ухода мамы, его алкоголь стал единственной компанией, заглушающей боль. Я почти привыкла к этой гнетущей атмосфере, если бы не постоянные поручения. Уборка, стирка, готовка – всё это ложилось на мои плечи. Да, я понимала, что это мои обязанности, но усталость накапливалась, словно осенняя грязь на ботинках. Разбросанная повсюду отцовская одежда, запреты на мои предложения "Хочу погулять" "Можно мне переночевать у подруги?" "Можно я не буду сегодня убираться?" - Я никогда не была услышана отцом.

Мне отчаянно нужна была его поддержка, помощь, но в ответ я получала лишь его вечную отговорку: «Милая, прости, у меня работа», сопровождаемую привычным звоном открываемой бутылки. Меня это начало просто изматывать.

Я захлопнула молнию рюкзака, ощутив знакомый ком в горле, и, не дожидаясь завтрака, вышла из квартиры. Отец, словно тень, скользнул за мной в коридор.

— Алиса. Уже уходишь? А завтрак? – спросил он, его голос звучал отстраненно.

— Я не голодна, – пробормотала я, быстро натягивая куртку.

Пять минут ходьбы – и я у школы. Обычная школа, обычные ученики, но мне, как назло, достался худший класс за ,всю её историю. Всё началось ещё со второго класса: унижения, оскорбления, порванный портфель, скинутые учебники. Однажды одноклассник ударил меня по щеке, оставив не только синяк, но и глубокую рану в душе. «Веселая у меня жизнь», – горько усмехнулась я про себя. Я старалась держать удар, иногда мне помогали другие девочки, но чаще я была предоставлена сама себе. Дом – учёба. Учёба – работа. И так по кругу.

Работала я в дешевой кафешке, убирая и моя. Работать я никогда не хотела так рано, ибо это отвлекало меня от моего будущего. Но отец не понимал. "Нам нужны деньги!" - Постоянно говорил он. Конечно. Свою зарплату он сливает на алкоголь, и ни одной мысли о том, что бы купить мне что-то новое..

Каждые полгода – обязательное плановое обследование в другом городе, минимум две недели в больнице. Ещё в годовалом возрасте у меня удалили одну почку, потому что она не работала. К тому же, запущенный сколиоз. Я старалась двигаться, но упражнения и массажи, которые мне так необходимы, казались непосильной задачей. Лень – вот мой главный враг, как бы я ни старалась её победить. Таблетки для поддержания единственной почки стоили дорого, денег в нашей семье всегда не хватало, поэтому приходилось самой подрабатывать, лишь бы выжить. Каждый день был борьбой. Я начала терять смысл во всём. Мир казался серым и безрадостным. Но и умирать я не хотела. Кто знает, может, в моём положении сейчас ещё лучше, чем после смерти?

Всю свою осознанную жизнь я винила в своих бедах мать. Почему? Не думаю что при распитии алкоголя во время беременности - ребенок часто рождается здоровым. Я не могла её простить. Когда она иногда появлялась на пороге, я встречала её холодом и грубостью, выгоняла прочь. Она – причина моих проблем со здоровьем, причина моего одиночества. Боясь её осуждения, я боялась начинать новые знакомства. Случалось, что меня тут же бросали, как только узнавали о моей болезни. Мои шрамы на боках, свидетели борьбы за жизнь, пугали людей. По этому на мне всегда была закрытая одежда. Я не понимала, зачем меня держат на этой земле. Я устала. В какой-то момент я даже сама стала позволять себе мелкие издевательства над другими, чтобы почувствовать хоть какую-то власть, но быстро остановила себя, понимая, что это путь в никуда.