Безымянный сапёр

Тулин Константин

Безымянный сапёр

***

Сорок второй. Сталинград. Немцы выставили пять минных полей. Сапёр был один на всю дивизию.Утром его толкнули в спину прикладом:

– Ползи, мать твою. Чего встал?

Он скинул ботинки. Снял гимнастёрку. Остался в одних подштанниках – меньше веса, меньше давления на мину. Земля под коленями горячая, июльская, но через секунду становится ледяной, потому что страх выстужает всё изнутри. Пот заливает глаза, но вытереть нельзя – руки в земле.Он пополз.По миллиметру. Локтями, животом, подбородком. Носом в пыль, губы в песке. Сердце колотится так, что немцы, кажется, слышат этот стук и сейчас откроют огонь.Пальцы нащупали землю. Они как слепые щенки – тычутся, ищут.

И вдруг – ноготь зацепил что-то твёрдое, металлическое. Холодное даже сквозь тридцатиградусную жару.Он замер. Замер так, что даже сердце, кажется, остановилось. Потом медленно, миллиметр за миллиметром, отполз назад. Выдохнул. Вытер пот с лица – ладонью, грязной, дрожащей.Достал щуп. Простая заточенная палка, обмотанная тряпкой на конце – чтобы не звякнуть.Начал.Дышит. Не дышит. Дышит. Пальцы слушаются плохо – их трясёт мелкой противной дрожью, но они помнят, что надо делать. Щуп аккуратно, как игла хирурга, обходит мину. Находит взрыватель.Главное – не спешить. Главное – не дёрнуться. Главное – жить. Хотя зачем жить – он уже не помнил. Была только эта минута, этот щуп, эта мина и тишина, которая звенит в ушах громче любого взрыва.

Он зажмурился. Нажал.Щелчок.Глухой, мягкий, почти нежный звук. Мина обезврежена.Он открыл глаза. Лежит, смотрит в небо. Там, высоко, плывут облака – белые, пушистые, как в детстве. Им всё равно. Они плывут себе и плывут, а он тут, в грязи, щупает смерть руками.Так, по миллиметру, по щелчку, он разминировал девять мин. Дважды прополз поле туда и обратно. Первый раз – чтобы найти. Второй – чтобы убрать. Руки уже не тряслись – они просто онемели, стали чужими.Начался обстрел. Свист пуль стал ближе. Он рванул к оврагу, вжался в землю, закрыл голову руками. Снаряды рвались где-то слева, комья земли падали на спину, на затылок. Лежишь и думаешь: то ли свои долбанут, то ли немцы. А может, и те, и те.