Книга без названия

На охране площадки остались Крыс и Шахир, а мы с Кайлом и Андроидом погрузились на борт, и Джек дал газу.

Правое кресло было захламлено – Джек летал без второго пилота.

Но он разрешил мне убрать этот бардак в мешок и занять место пилота со словами:

– Только ничего не трогай, иначе руки оторву.

Полет занял чуть более часа. По прямой была сотня километров, но Джеку приходилось обходить горы, чтобы остаться незамеченным для радаров и зайти на посадку с юго-востока.

Под нами был отчётливо виден песчаный позёмок, казалось, вот-вот он ударит в остекление фонаря кабины пилотов. Высота полёта была всего лишь несколько десятков метров, и Джек постоянно работал штурвалом. К концу полёта он был весь мокрый. Машина хорошо откликалась на его команды, поэтому нас сильно трясло.

Я взял у Кайла бинокль и стал вглядываться в сторону предполагаемого места встречи. Когда разглядел машину агента, дал Джеку ориентир и команду на посадку. Кайл подал сигнал Андроиду – приготовиться. Я тоже снял с предохранителя короткоствольный «Пара», который мне утром выдал Кайл, и взвёл затвор.

Садились с первого захода, отчётливо осознавая риск поймать камень. Как только самолёт коснулся земли, Джек мягко включил реверс, не задействуя тормоза. Через мгновение скорость упала до минимума, и он развернул машину на обратный курс, не глуша двигатели.

Я и Кайл выпрыгнули из кабины и побежали к стоящей невдалеке машине. У самолётной двери присел Андроид, поворачиваясь в разные стороны, контролируя периметр. Из-за бугра поднялся и пошёл нам навстречу агент. Узнав меня, он ускорил шаг. Я подхватил его под руку и поволок к самолёту, Кайл спиной вперёд двигался за нами. Я с разбега закинул агента в кабину и запрыгнул сам, за мной Кайл. Джек включил форсаж, а Андроид загрузился уже на ходу. Отрыв шасси произошёл одновременно с закрытием двери. Уходили коротким путём, через хребет, с резким набором высоты.

Вся операция на сопредельной территории заняла меньше двух часов, но когда садились, солнце уже клонилось к закату. На подлёте к месту посадки на борт пришло сообщение для Кайла – вторая группа благополучно эвакуировалась.

Джек сделал круг, осмотрелся и посадил борт практически по своим же следам. Мотор не глушил и в этот раз. Мы вчетвером быстро выгрузились, я махнул: «Улетай!».

Набрав небольшую высоту, Джек, прощаясь, помахал крыльями. Его «Цессна» уходила так же низко, как и прилетела в первый раз.

Назир невдалеке присел на камень. Кайл и Андроид закинули стволы за спину и расслабили ремешки бронежилетов. Вдруг пришло осознание того, что самое рискованное уже позади, осталась рутина, и меня отпустило.

К нам подошли Крыс и Шахир. Крыс интересовался у Кайла деталями, как всё прошло.

А Шахир спросил меня:

– Сэр, а кто этот человек, которого вы привезли?

– Этого человека мы защищаем.

– Зачем?

– Он помогает нам, мы – ему.

– Он отдал вам секреты Ливии?

– В некотором смысле да. Они у него в голове.

Я несколько исказил действительность. Назир на прошлой неделе отправил информацию через закладку нашего нелегала в Ливии, а его самого и его семью мы эвакуировали, обеспечивая их безопасность.

Шахир отошёл в сторону, а спустя пару минут я увидел, как он беседует с Назиром. Почти между нами стояли оперативники, и я не мог толком разглядеть их общение.

Пистолет тёр спину, я достал его и оттянул затвор, проверяя патрон в стволе.

Кайл на звук повернул голову в мою сторону:

– Нам пора в путь. Агента я забираю в свою машину, или тебе нужно что-то с ним обсудить по дороге?

Я не успел ответить. Следующие три секунды перевернули мою судьбу и будут вспоминаться, как в замедленном кино, всю оставшуюся жизнь. Шахир выхватил из складок одежды маленький пистолет и выстрелил в голову Назира. Голова откинулась назад, и тело повалилось на спину, но ещё до того, как оно коснулось земли, Шахир повернул ствол в сторону Кайла. Тут же раздался второй выстрел. Мой. Свинец порвал щеку Шахира, и он потерял координацию, а его пуля не нашла цель.

Что произошло дальше, я толком не помню. Всё было как в тумане. В ушах звенело.

Глава 2

― 

15

Возвращение домой было психологически мучительным, но недолгим. Рано утром по прилёту меня сопроводили в службу, где сняли первичные показания, взяли подписку о невыезде из страны и зафиксировали предполагаемые места пребывания. Я сдал все имеющиеся у меня документы и пропуск, после чего был отпущен домой.

Эмма – моя жена, была на работе. Я приготовил поесть и, пытаясь преодолеть джетлаг5, не раздеваясь, завалился спать.

Мне снилась бесконечность пустыни. Голые ступни вязли в горячем песке. Раскалённый шар солнца плавил очертания дюн. Воздух выжигал ноздри.

Лёгкий ветер неожиданно замер, повисла тишина. Я обернулся.

Стеной накатывал хамсин, закрывая небо. Песок слепил глаза, забивал уши. От него невозможно спрятаться, он был везде. Мне казалось, что и сам я превращаюсь в песок, в создаваемый им хаос.

Передо мной, как в калейдоскопе, мелькали знакомые лица в самых неожиданных, незапоминающихся обстоятельствах. Всё это создавало ощущение неизбежной гибели.

И вдруг – хамсин ушёл так же быстро, как и появился.

Я лежал спиной на песке под безмерно голубым небом, и у меня было ощущение, будто я парю, словно птица. А внутри меня повисла пустота. Но не та, что была раньше. Теперь она была лёгкая. Как будто ветер выдул всё лишнее, оставив только что-то очень важное.

Когда я проснулся, уже темнело. Болела голова, полная апатия, и ничего не хотелось делать. Чтобы отвлечься, я решил проверить систему безопасности дома. Уж и не помню зачем, я её собственноручно соорудил между командировками. Но чтобы не получить обвинение в паранойе, никому о ней не говорил, даже Эмме.

Система сработала без сбоев и каких-либо срывов. Видео записалось со всех камер без пробелов.

Ничего отключать я не стал, предстоял непростой период моих отношений со службой. Если они попытаются установить наблюдение, лучше мне об этом узнать незамедлительно.

Для того чтобы отбросить тягостные мысли, я решил посмотреть записанное видео в ускоренном режиме. За время моего отсутствия ничего особенного не случилось.

Эмма с работы приходила поздно, принимала душ и ложилась спать. Утром наспех завтракала, и то не всегда, затем уходила на работу. Так изо дня в день. Только на выходных она отсыпалась, читала и смотрела фильмы, иногда уходила днём, но ночевала всегда дома.

Я уже хотел выключить просмотр и очистить диск, но вспомнил, что пропустил её день рождения, а она отмечала его дома. Нашёл и включил тот вечер. Было грустно наблюдать это веселье, понимая, что причина моего отсутствия в итоге оказалась никчёмной.

Закончился вечер, постепенно разошлись гости. Эмма убрала со стола…

Звонок в дверь, она открыла – это вернулся её коллега с работы.

Как его зовут?

Он что-то забыл?

Эмма обхватила его за шею, он её за талию. Они слились в долгом поцелуе.

У меня потемнело в глазах!

Я остановил видео, мне нужно было прийти в себя.

Выпив полстакана виски, я снова включил видео. Очень странное ощущение, когда видишь, как трахают твою жену в твоей же постели. От негодования кровь прилила в голову, в ушах звенело. Тянуло блевать и одновременно… всё это возбуждало.

Я вдруг оказался в новой реальности, чуждой и непонятной.

Придя в себя, я демонтировал оборудование и собрал свои вещи. Все они уместились в два чемодана и пять коробок. Загрузив имущество в машину, я вернулся, написал записку и оставил ключи.

Я не стал устраивать скандал или требовать объяснений не потому, что мне было всё равно. Напротив, нанесённая мне рана была столь глубока, что любое прикосновение к ней грозило тотальным разрушением моей личности.

Мой молчаливый уход был не бегством, а всего лишь мерой самосохранения, спасением собственного достоинства.

Сам факт измены перечеркнул всё общее прошлое и сделал бессмысленным совместное будущее. Каждое слово, сказанное после того, что я увидел, стало бы ложью, а любой исход, кроме расставания, – болезненной агонией. Между нами теперь пролегла бездна, через которую было совершенно бесполезно перекидывать хлипкие мостики объяснений и оправданий.

Мой отъезд был вызван не порывом, это был приговор, вынесенный без права на обжалование.

― 

16

Моя жизнь продолжала стремительно катиться под откос. Я понимал, что мне нужно как можно быстрее найти опору, чтобы не наделать глупостей или не свихнуться втихую.

Первоначальный план был заселиться в гостиницу, но желание найти покой определило мой единственно возможный выбор – я решил, что еду домой.

Какой образ всплывает в вашем сознании, когда вы говорите: «Мой дом»?

Для меня дом всегда ассоциировался не с жилищем, которое мы делили с Эммой, а с домом отца, там, где я провёл своё детство.

Долгая дорога располагает к размышлениям.

Я выскользнул из марева вечерних городских огней, фары прорезали наползающую на шоссе темноту. Первая остановка на заправке с ярким неоном.

Чашка кофе слегка согрела, освобождая от зябкости ночи. Вокруг тишина и светящиеся фары редких машин.

Дорога была монотонной, под стать моим размышлениям, и тянулась длинной лентой сквозь темень высоких лесов.

Ещё пара остановок, и сквозь пелену рассвета проступила стальная дуга моста, переброшенная через холодные воды залива.

На острове уже в разгаре было утро. Дорога сузилась, петляя между полями и фермами. Я снизил скорость в соответствии с местным ритмом жизни. Город моего детства встретил меня уютными улочками и запахом солёного ветра.

Первым делом я зашёл в отделение полиции сообщить, как полагается поднадзорному службы, о своём нынешнем месте пребывания. После этого отправился домой.

Отец не стал приставать с расспросами о причине моего нежданного приезда. Дал постельное бельё и предложил перед сном принять душ. Спросил, когда меня разбудить и что я буду есть на завтрак.

Спал я как убитый.

Отец растолкал меня в означенный час, и мы пошли завтракать или, скорее, уже обедать. Он забронировал столик в «Кладдах», хозяином которого был его приятель.

На закуску мы заказали устрицы, и пока их несли, я вывалил на отца всю информацию о произошедшем.

– Отец, у меня проблемы на службе. Последняя командировка оказалась провальной, думаю, что в ходе разбирательства будет установлена моя вина. А ещё я развожусь с Эммой.

Он посерьёзнел и на минуту ушёл в себя. После этого позвал официанта и заказал пару стопок водки.

Мы выпили.

Воцарилось непродолжительное молчание, после чего отец начал задавать вопросы:

– Эмма уходит от тебя из-за проблем на работе?

– Нет, это я ухожу от неё. Она мне изменила. Про мои проблемы она не знает. И тебе я о них не должен был говорить.

Нам принесли дюжину устриц на льду с лимоном и соусами.

– Что ты собираешься делать? – продолжил расспросы отец.

– От меня сейчас ничего не зависит. Будет расследование. В худшем случае я пойду под суд. Но это вряд ли. А вот со службы меня, скорее всего, попрут.

– Ты думал о том, что будешь делать после отставки? Ты же знаешь, я не рад происходящему, но всегда мечтал передать свой бизнес тебе.

– Ты торопишь события, отец. Я не был бы так уверен, что меня отпустят в отставку. Даже в случае негативной оценки результатов высока вероятность, что меня просто задвинут в дальний угол на бумажную работу. И я ещё пару лет не смогу распоряжаться собой по собственной воле. Нужно будет отсидеться, пока не уляжется вся пыль.

Отец снова впал в задумчивость, а затем спросил:

– Как твоё здоровье? Ты плохо выглядишь.

– Не переживай. Просто очень устал.

На горячее мы оба заказали омаров. Водка разошлась по организму, сделав беседу менее напряжённой.

Затем постепенно мы перешли на местные сплетни. Отец рассказал про моих сверстников, с которыми я много лет не поддерживал отношения, прикрываясь условиями службы. В действительности они все давно уже стали для меня чужими и далёкими людьми, а их жизнь не более интересна, чем сюжет скучной мыльной оперы.

Закончив обед, мы буквально через дверь переместились в ирландский паб «Старый Дублин». Там за кружкой пива погрузились в личные воспоминания, окончательно согревшие мою душу.

― 

17

Мой отец французского происхождения, эмигрант и сын репатрианта. Мой дед Жан Алдер перед Второй мировой войной приплыл с семьёй из Англии как французский репатриант и поселился в Бордо.

Для французов они были англичанами, а в тамошней английской общине их признавали за французов. В какой момент дед получил английскую фамилию, история семьи умалчивает. А может быть, её дали его родители по рождению, ведь он появился на свет в лондонском Сохо.

Отец говорил, что ему попадались какие-то бумаги деда, в которых его фамилия была то ли Олье, то ли Ольяр. Я несколько раз пытался разобраться в этой путаной истории, но в итоге бросил.

Одно знаю точно: дед был участником сопротивления. Наград не заслужил, но и сотрудничеством с оккупантами честь фамилии не опорочил. Я его не знал, он умер до моего рождения.

Моя бабушка – Анна, русская по происхождению, дочь эмигрантов первой русской волны, француженка по рождению.

Единственный раз, когда мне ещё ребёнком довелось расспросить её о деде, она почему-то называла его Джоном. В общем, истоки моей семейной саги очень запутанные. Чуть понятнее мне история родителей.

Отец – Анри Алдер родился в Бордо и был единственным ребёнком Жана и Анны.

У мальчика, рождённого в небогатой семье и без связей, мало шансов для успешного будущего. Поэтому мой отец выбрал службу в Иностранном легионе.

Во время выполнения одного из заданий в Алжире он познакомился с американской студенткой, для которой французский был вторым родным языком. Её звали Дениз. Как можно догадаться, это была моя мать.

Про её семью я знаю мало, она ничего не успела мне рассказать. Отец не поддерживал с ними отношения, а его память основательно плутала в ветвях их родового древа. Какими судьбами занесло мою мать в Африку и как состоялся столь странный союз молодых людей из разных вселенных, ума не приложу. Но благодаря ему вторым ребёнком в семье родился я.

Практически одновременно с моим рождением отец оставил службу и эмигрировал в Америку. Молодая семья выбрала жизнь во франкофонной провинции6.

Рассматривая семейные фотографии и слушая воспоминания отца, я понимаю, чем его покорила моя мать. Красивая и улыбчивая девушка с лёгким характером, умная и ответственная. Наверняка она нравилась многим, но выбрала отца.

Зная его, могу предположить, что её влекла его мужественность, уравновешенность и рассудительность. А ещё женщины чутко улавливают в характере мужчин нацеленность на успех, как у моего отца.

После того как отец перебрался в Америку, его дела быстро пошли в гору. Итогом его карьеры стала собственная консалтинговая фирма, ныне оперирующая на двух континентах. Согласитесь, совсем неплохо для островитянина.

Накануне моего тринадцатого дня рождения мама погибла в авиакатастрофе, буквально во время рождественских праздников.

Я очень остро ощущаю, как это навсегда ранило сердце моего отца.

После смерти Дениз Анри переселился на остров, никогда больше не праздновал Рождество и избегал каких-либо компаний в эти праздничные предновогодние дни.

Следуя нашей давней традиции, в конце года я не беспокою его своим вниманием, но поздравляю с русским Рождеством.

Отец так больше и не женился, а рядом с ним никогда не было постоянной женщины. Не скажу, чтобы это меня раньше сильно расстраивало, но с приближением его старости я стал беспокоиться по поводу его одиночества.

Всё своё свободное время отец посвятил моему воспитанию и образованию. Наверное, это был его способ справиться с горем потери.

Смерть матери сделала меня замкнутым, и поначалу я дичился этой отцовской опеки. Но по прошествии года или двух наши отношения устоялись, прежде всего вследствие его терпения и настойчивости.

В более зрелом возрасте я уже чувствовал, что сам процесс моего воспитания, а главное – его результат, доставлял ему удовлетворение.

Благодаря отцу я свободно владею тремя языками и ещё двумя на бытовом уровне, обладаю глубокими естественнонаучными знаниями и достаточными для дальнейшего развития в гуманитарных науках.

Кроме того, он дал мне отличную физическую подготовку, обучил единоборствам и стрельбе. Но главное не это.

Главное – он научил меня думать.

― 

18

Проснувшись поздно утром, я сел завтракать в одиночестве. Отец уже ушёл на работу и не смог составить мне компанию.

Звук на телефоне был выключен со вчерашнего дня, поэтому я обнаружил кучу пропущенных вызовов и уведомлений. Одновременно с едой я разбирал всё это, отвечая по мере необходимости.

Больше всего сообщений и звонков было от Эммы, но на них я решил не реагировать. Сообщение от референта отдела, поступившее после двух настойчивых вызовов, ожидаемо информировало о назначенной через неделю серии встреч.

Я подтвердил свою явку, а вот незнакомые номера проигнорировал.

Прихватив ключи от виллы отца, как мы с ним и условились, я отправился в Акадию, собираясь провести неделю отпуска в полном уединении. Если позволит погода, я рассчитывал на катере отца сходить на рыбалку в залив, а может быть, и выйти в океан.

В районе парка я повернул налево, чтобы проехать мимо своей школы, но, увидев её за парковкой, не испытал никакой ностальгии. Добавил скорости, и уже через четверть часа, свернув за мостом вдоль береговой линии, добрался до «Дедушкиного посёлка».

Загородная резиденция встретила меня промозглой сыростью. Всё, включая воздух, было пропитано солью и меланхолией ранней весны.

Я растопил камин, хлопнул коньячку, и жизнь заиграла новыми красками. Сначала я выгрузил из машины свой нехитрый скарб, а потом долго бродил по комнатам, вспоминая детство. Когда набрёл на книжный шкаф, то залип на старой зачитанной книжке Джона Брэйна «Путь наверх». Я прочёл её в то лето, когда впервые влюбился. В памяти всплыли лица и эпизоды тех лет.

Первые два дня я провёл абсолютно без какого-либо смысла. Спал, читал, пил, гулял… И так по кругу. Издали видел соседей, они заметили меня тоже, но попыток общения ни они, ни тем более я не проявили.

Я наслаждался одиночеством, а когда был трезв, разбирал семейные артефакты – фотографии, документы, милые вещицы… Попадалось и то, что осталось от мамы. Раньше я хотел расспросить знакомого психолога, о чём говорит привычка отца увозить всё памятное на виллу, а не хранить дома. А теперь и я поступаю так же со своими вещами.

К вечеру второго дня я заскучал от безделья и начал собираться на рыбалку.

― 

19

Я вышел из дома ещё затемно. До причала дошёл, подсвечивая фонарём. Запустил двигатель отцовского катера и отчалил. На море стояло относительное безветрие и небольшое волнение.

Я решил направить катер на середину залива. Изорванные, как клочки серой бумаги, облака пытались придавить хмурое утреннее небо к воде. Между ними можно было разглядеть остатки звёзд, а на западе – огромную красную Луну, спускающуюся к горизонту. Она отражалась в чернильных водах залива, разбиваясь на миллиарды живых осколков.

Тёмная береговая линия растворилась во влажном предрассветном воздухе, пахнущем океаном. И я пропал между мирами. Только шум двигателя связывал меня с реальностью. Катер словно парил в пространстве безграничной воды.

Я заглушил двигатель. В полной тишине были слышны только плеск волн о борт катера и отрывистые крики чаек.

Облака расступились, открывая моему взору огромный диск Луны с наползающей на неё тенью. Ровный край тьмы неумолимо гасил красное сияние. На востоке заискрились первые отблески Солнца, окрашивая горизонт в оранжевые тона.

Заворожённый этим космическим зрелищем, я потерял ощущение времени, которое полностью подчинилось ритму движения небесных тел.

Серп Луны сжимался и тускнел, пока не исчез, полностью растворившись в рассветном небе. Солнце робко появилось над горизонтом.

В тот же миг тень Земли начала сползать с лунного диска, но былой яркости уже не было. Луна растворялась в первых солнечных лучах, пока не исчезла полностью. Я не успел понять, что произошло раньше, провалилась ли она за горизонт, или Солнце затмило её своим светом.

Я даже не заметил, как почти четыре часа наблюдал за небесным танцем лунного затмения, который наполнил меня оптимизмом предрешённости.

Все события, включая неприятности и страдания, являются частью предопределённого вселенной разумного общего плана. Принимая неизбежное и понимая его необходимость в общей гармонии мира, мы обретаем свободу от страданий.

И чтобы ни происходило в этом мире, Солнце и Луна будут сменять друг друга на небосводе.

С нами или без нас – этот мир вечен.

Пришла пора вспомнить о цели моей морской прогулки. Я несколько раз закинул спиннинг, но, кроме мелкой скумбрии и одного окуня, ничего не добыл. Я понял, что хорошего улова в заливе не будет. Вместе с тем погода была подходящей для выхода в океан.

Я завёл мотор и направил судно в устье пролива между двумя песчаными отмелями.

Океан встретил меня высокой волной и встречным северным ветром. Лицо сразу же задубело, а сырость проникла под куртку. Преодолев прибой и сориентировавшись по курсу, я решил порыбачить.

Поменяв снасти на троллинг7, я подцепил в качестве наживки одну из пойманных скумбрий и малой скоростью двинулся вдоль берега в надежде поймать палтуса. Прошёл час, у меня не было ни одной поклёвки, и я повернул на обратный курс. Уже виднелся вход в залив, когда удилище натянулось.

Меня мгновенно захватил азарт!

Осторожно подтягивая добычу, я подготовил перчатки и крюк с тельфером8. Несколько минут борьбы с рыбой, и вот в воде уже показался её силуэт.

Сначала я не поверил своим глазам: в это время голубой тунец крайне редко встречается в Северной Атлантике, он уходит в тёплые воды. Но это всё-таки реально был тунец и весьма впечатляющего размера, около трёх центнеров. Я пожалел, что не спросил у отца, есть ли у него лицензия.

Понимая, что не могу его подставить, я подтянул морду рыбины поближе и, заглянув в её глаза, несколько секунд наслаждался триумфом победы. Потом обрезал леску ножом и дал ей свободу.

― 

20

Перед отъездом я весь день провёл с отцом. С утра было солнечно и тепло. Мы расположились на заднем дворе и развели огонь в барбекю. Компанию нам составил отцовский пёс Черри. С собой взяли всякой лёгкой еды, немецкие сосиски и курицу. В качестве выпивки – пиво «Александр Китс».

Я не запомнил всё, о чём мы говорили, темы возникали спонтанно и сами собой перетекали в другие.

Это был самый длинный разговор с отцом за всю мою жизнь. Начал отец с обсуждения моего предстоящего развода. Чувствовалось, что это беспокоит его больше всего.

– Я не спрашиваю тебя о том, что у вас произошло с Эммой, но мне важно понимать, насколько ты уверен в своей оценке того, что ты называешь изменой.

– На все сто… К сожалению.

– Не принимай сказанное мной в качестве совета, сын, но жизнь – сложная штука, и то, что нам кажется важным сегодня, завтра может оказаться абсолютно никчёмным, – отец запнулся, пытаясь переступить через внутренний запрет.

– Мы никогда с тобой не обсуждали смерть твоей мамы. И видит Бог, я хотел бы унести это с собой в могилу.

Увидев, как округлились мои глаза, он добавил с ехидцей:

– Я рассчитываю этак лет через сто… Но, видимо, всё же стоит поговорить об этом сейчас.

Мы сидели в шезлонгах, укрывшись пледами, потягивая пиво из бутылок.

Он сделал большой глоток и продолжил:

– Перед той трагедией мы собирались расстаться с твоей мамой. У меня тоже были для этого веские причины… Как минимум её работа.

– И чем тебе не угодила её работа? Она, как я помню, летала стюардессой на внутренних линиях?

– Подробностей не будет.

Повисла пауза, а потом отец снова заговорил:

– Я просто хотел сказать, что сейчас я всё бы отдал, чтобы вернуть твою маму, или хотя бы чтобы она была жива. И мне было бы плевать на любые её безрассудства. В нынешнем своём понимании жизненных ценностей я иначе трактую такие понятия, как преданность и измена. Преданность – это не отказ от личной свободы, а готовность поступиться своими интересами ради интересов партнёра, отстаивание его интересов, как своих. А в молодости мы на всё смотрим исключительно через постель.