Проклятье Вальденштейнов

Владислав Щитников

Проклятье Вальденштейнов

Глава 1 Письмо

Два дня миновало с того часа, как я получил послание, повергшее мой дух в состояние, близкое к беспросветной тоске. Письмо от Александра – друга моей юности, чей образ давно уже стал для меня светлым призраком из беззаботного прошлого.

Едва мои пальцы коснулись конверта, как сердце мое сжала ледяная рука дурного предчувствия. Это была не просто грусть – нет. Волна безнадёжности накрыла меня с такой физической осязаемостью, словно в комнате вдруг стал нестерпимо спёртым воздух. Конверт был тяжелее, чем следовало, и, как мне показалось на миг, тёплым, будто он проделал путь, согретый чьим-то лихорадочным дыханием.

Вскрыв его, я нашёл лишь подтверждение своим самым мрачным догадкам. Почерк! О, этот почерк, которым я так восхищался в юности. Ранее он был филигранен – каждая буква выводилась с тщательностью искусного мастера пера, лёгкий наклон выдавал не просто аристократа, но человека тонкой душевной организации, ценящего гармонию. Теперь же передо мной лежали свидетельства совершенного распада. Строки не шли прямо, они ползли по бумаге, как испуганные черви, то взбираясь вверх, то проваливаясь вниз. Буквы, некогда округлые и изящные, теперь были сломаны, разбросаны по странице в диком беспорядке, словно писавший боролся с неведомой силой, вырывавшей перо из его руки. Чернила кое-где расплылись жирными кляксами, похожими на запёкшуюся кровь, а в иных местах были едва различимы, будто у Александра не хватало сил даже на то, чтобы должным образом обмакнуть перо.

Более десяти лет минуло с нашей последней встречи. После того как он вступил в права наследования фамильного имения, затерянного в сумрачных лесах Восточной Пруссии, наша переписка стала реже, но не прерывалась. Мы обменивались мыслями, чувствами, планами. И вдруг – полгода гробового молчания. Я, признаться, не придал этому значения, решив, что виной тому хлопоты, связанные с женитьбой. В своём последнем, предшествовавшем этой зловещей тишине письме, он с воодушевлением писал о скорой свадьбе, сулил прислать приглашение и назвать точную дату торжества, которая должна была прийтись примерно, как раз на два месяца ранее. Я тешил себя мыслью, что он попросту забыл о приглашении или же церемонию пришлось отложить по причине, скажем, траура в семье невесты. Я ждал известий, но, признаюсь, ждал их со спокойствием, свойственным человеку, уверенному в завтрашнем дне.

Но то, что лежало передо мной сейчас, не было известием. Это был крик. Я мало что смог разобрать в этом хаосе каракуль. Слова налезали друг на друга, фразы обрывались на полуслове, будто писавший забывал, о чём хотел сказать, или же его внимание переключалось на нечто ужасное, происходящее прямо у него за спиной. Но общий смысл, пульсирующий в этом безумном тексте, был ясен: он молил. Молил приехать незамедлительно, не мешкая ни дня, ни часа. В этом призыве чувствовался не просто страх, но какая-то запредельная, всепоглощающая паника смертельно раненного зверя, забившегося в угол.

Разбирая корявые строчки, полные отчаяния, я наткнулся на странный постскриптум. Он был написан не в строку, а столбиком, словно Александр в беспамятстве пытался сложить слова в некое подобие стиха. Бумага под моими пальцами показалась холоднее, чем минуту назад, когда я прочёл вот эти строки:

Недели. Дни. Года.

Тоска – стена.

Не пускает меня.

Могильная плита.

Надо открыть врата.

Ни вперёд.

Ни назад.

Не смотрю —

Но вижу взгляд.

Всюду холод,

Всюду тьма.

Внизу стояла подпись: Барон Александр фон Вальденштейн – и под ней фамильная печать с изображением горгульи.

Я не медлил ни мгновения. Чувство долга перед другом, смешанное с жгучим, почти болезненным любопытством, погнало меня прочь из дома. Собрав самый необходимый багаж, я сел в первый же поезд, следующий на запад. И теперь, глядя в чёрное окно вагона, где пляшут лишь мои собственные, испуганные тени, я думаю об Александре. И о той тайне, что ждёт меня в старом доме, затерянном среди вековых сосен, где даже ветер, должно быть, шепчет на неведомом языке.

Глава 2. Встреча

I

Я нимало не удивился тому, что на перроне меня никто не встретил. Ответного письма я не отправил – к чему слова, когда друг мой молил о присутствии столь отчаянно. Александр попросту не ведал о том, что я уже здесь, ступаю по земле его предков.

Покинув убогое здание вокзала, я поднял глаза к горизонту – и остановился как вкопанный. Там, на дальнем холме, что темнел вековым еловым лесом, угадывалось оно. Родовое поместье Вальденштейн.

Поместье было всё ещё слишком далеко, чтобы разглядеть очертания фасада, окон или подробную форму башни – отсюда, с подножия, оно казалось лишь неровным зубцом на гребне холма, случайным изломом скалы, поросшей лесом. Но что-то в этом силуэте, в этой тёмной зазубрине на фоне бледного неба заставило моё сердце на миг сжаться.

Александр в своих письмах часто упоминал о величии родового гнезда, о его суровой, но завораживающей красоте. Признаться, я всегда полагал эти слова преувеличением, свойственным влюблённому в свой род аристократу. Но сейчас, глядя на этот тёмный силуэт, нависший над лесами, я вдруг понял: даже на расстоянии, даже не видя деталей, чувствуется, что это не просто дом. Это имение Вальденштейн.

Оно словно притягивало взгляд – и предупреждало о чём-то зловещем. Меня переполняли разные чувства, но сильнее всего было нетерпение: мне не терпелось предстать перед старым другом и узнать наконец, что же с ним стряслось.

II

Едва я ступил на путь, ведущий к имению, – узкую дорогу, что ныряла в густой чёрный лес, подобный сумрачным лесам Шварцвальда, – как меня окутал страх.

Это был не тот привычный трепет, что испытываешь, оказавшись в незнакомом месте тёплым вечером. Нет. Меня накрыло животным, первородным ужасом, каким, должно быть, дрожит лань, чувствуя дыхание хищника у самого горла. Страх этот не имел источника – он сочился из самой земли, из-под корней вековых елей, из сырого, тяжёлого воздуха, что стоял меж стволов неподвижной стеной. Я попытался совладать с собой – тщетно.

Вскоре мне начал слышаться шёпот. Он исходил отовсюду сразу: из густых зарослей папоротника у обочины, из-за широких стволов, что высились надо мной. Даже сверху, с низко нависших ветвей, где, как мне чудилось, кто-то сидел, сгорбившись, и наблюдал за моими действиями. Я вскидывал голову, но видел лишь переплетение сучьев, чёрных на фоне темнеющего неба. Пусто. Но шёпот не утихал.

Язык, на котором говорили голоса, был мне понятен. Я различал знакомые звуки, обрывки слов, интонации… Но сами слова оставались неуловимы. Словно сотни глоток шептали разом, обгоняя друг друга, наслаиваясь, переплетаясь в дикую, бессмысленную симфонию. Смысл ускользал, оставляя лишь чувство, что говорят обо мне.

Сердце моё забилось где-то у самого горла, тяжёлыми, неровными толчками. Шаг мой ускорился сам собой, почти переходя в бег. Я оглядывался каждую секунду, ловя краем глаза тени, что шарахались прочь при моём движении. Лес жил своей, чужой, враждебной жизнью.

В какой-то миг меня осенило жуткое подозрение: а туда ли я иду? Правильную ли дорогу выбрал? Я опустил взгляд под ноги и с ужасом осознал, что давно уже сошёл с пути. Ноги мои ступали по мху, по сухим, ломающимся с хрустом сучьям, меж стволов, что теснили меня со всех сторон. Я заблудился в собственном страхе.

Голова закружилась. Лес качнулся перед глазами – или это я сам покачнулся, теряя равновесие. Мгновения, минуты, быть может, часы – я потерял счёт времени. Осталось только биение сердца и этот проклятый шёпот, что, казалось, уже звучал у меня в висках, внутри черепа.

Но потом, в одночасье, я поднял глаза. Лес расступился. Всепоглощающий страх, что минуту ранее окутал мой разум, отступил – ныне я чувствовал лишь величественный трепет. Передо мной, во всей своей пугающей, монументальной красоте, предстало оно. Семейное поместье Вальденштейн.

III

Трёхэтажный каменный особняк – или, вернее сказать, небольшой замок в строгом викторианском стиле, чьи пропорции, однако, казались странно искажёнными, будто зодчий был безумен. Серый камень его стен, тронутый лишайниками и тёмными, точно запёкшаяся кровь, разводами сырости, дышал холодом веков. Казалось, само время выточило эти стены, придав им облик, что внушал трепет ещё до того, как разум успевал осознать увиденное.

В левом крыле, нарушая всякую симметрию, вздымалась к небу массивная замковая башня. Она была непропорционально велика для этого здания – мрачная, круглая громада, сложенная из тёмного, почти чёрного камня. Узкие бойницы, похожие на прищуренные веки, опоясывали её на разных уровнях, а на самой вершине, под острым шпилем, застыла каменная горгулья. Я не мог разглядеть её черты в сумерках, но чувствовал – она смотрит вниз, на меня, на порог этого места. Смотрит и ждёт.Но самое жуткое открытие ждало меня, когда взгляд мой опустился ниже, на окна первого этажа.

Огромные, стрельчатые, они не столько пропускали свет, сколько рассказывали историю. Историю семьи фон Вальденштейн. На одном из них, в багровых и золотых тонах, застыла сцена рыцарского турнира – победитель в латах пронзал мечом поверженного врага. На другом, выполненном в мрачных синих и зелёных оттенках, проступало лицо женщины с длинными распущенными золотистыми волосами и изумрудными глазами, полными такой нечеловеческой тоски, что у меня перехватило дыхание. Далее следовали сцены охоты, пира, венчания… Но чем ближе к башне, тем темнее становились краски.

Последнее окно, почти примыкавшее к башенной стене, было составлено из свинцово-серых и чёрных стёкол, и на нём угадывалась фигура той же женщины. А за её спиной стояло рогатое существо с когтистыми лапами— подобно горгулье, оно управляло её рукой, и она пронзала кинжалом сердце барона фон Вальденштейна. А в углу, на этом же окне, был рисунок, где это существо улетает на крыльях, держа в лапах ту самую женщину.

Стёкла кое-где были треснуты, свинцовые переплёты покосились, и от этого лица на витражах казались искажёнными, кривыми, словно корчились в немом страдании. Мне почудилось – или на миг мне действительно привиделось – что женские глаза на синем витраже скользнули в мою сторону, проводили меня, пока я стоял, не в силах отвести взгляда.

Дом молчал. Ни единого огонька не горело в этих сказочно-жутких окнах. Только горгулья на башне, казалось, чуть наклонила каменную голову, впуская меня в свои владения.

Едва я переступил за ворота, что отделяли мир от владений Вальденштейна, как вдруг сердце моё поразила тоска.

Она не нахлынула постепенно, нет. Она обрушилась разом, точно вся тяжесть этого проклятого места легла мне на плечи. Тоска была настолько осязаемой, что я мог бы, кажется, коснуться её рукой – она сгустилась вокруг меня незримым, липким туманом, проникала в лёгкие с каждым вздохом, смешиваясь с кровью. Ощущение жизни покинуло меня. Я словно перестал существовать.

Из моих глаз покатились слёзы. Я не мог понять их причины – в доме всё ещё никто не встретил меня, я не видел ни страданий, ни смерти, ни даже живого человека. Но слёзы лились сами, и мне хотелось плакать навзрыд, упасть на колени и биться головой о сырые камни двора. Тоска росла с каждой секундой, нарастала, точно чудовищная опухоль в груди, вытесняя собой все остальные чувства. Боль и скорбь окутали меня посмертным саваном.

Я почувствовал запах. Сначала он был едва уловим – нечто кислое, приторное, оседающее на языке неприятным металлическим привкусом. Но с каждым мгновением, с каждым моим неверным шагом по направлению к дверям, он становился всё гуще, всё невыносимее. Это был запах болезни. Тяжёлой, застарелой, безнадёжной болезни, какой пахнет в палатах для умирающих, где уже не помогают никакие лекарства и только ждут, когда страдания наконец прекратятся.

Запах пота – едкого, кислого, пропитавшего, должно быть, каждую подушку, каждую простыню в этом доме. Запах, перемешанный с призрачным звуком болезненного кашля, что, казалось, доносился отовсюду сразу: из приоткрытых окон, из-за тяжёлых дубовых дверей, из подземелья, что зияло где-то под моими ногами. Кашель этот бил в ноздри сильнее самого запаха.

Тело моё ослабло. С каждой секундой слабость нарастала, разливаясь по мышцам тяжёлой усталостью. Я чувствовал, как силы покидают меня, словно и впрямь подхватил эту неведомую болезнь, что точила обитателей Вальденштейна. Лоб покрылся липкой испариной, дыхание сделалось прерывистым и хриплым. Где-то в груди зародился противный, щекочущий зуд, грозящий перерасти в кашель – в тот самый кашель, что мерещился мне из каждого угла.

Мои ноги подкосились. Я опёрся рукой о холодный, влажный камень стены, чтобы не упасть. Перед глазами поплыли круги – чёрные, багровые, золотистые, точно осколки тех самых витражей, что глядели на меня пустыми глазницами окон. Я стоял так, ловя ртом воздух, чувствуя, как тоска, боль и этот проклятый запах пожирают меня заживо.

И в этой полуобморочной тьме, в этом забытьи между жизнью и смертью, мне почудилось, что тяжёлые двери распахнулись. Я упал на колени, и последнее, что помню, – как некий силуэт приблизился ко мне.

Глава 3. Александр

I

Я пришёл в себя лёжа на диване в большой гостиной. В глазах всё ещё мутилось, предметы плыли, теряя очертания, и комната казалась огромным аквариумом, наполненным мутной, тяжёлой водой. В груди всё ещё тлелась та самая невесть откуда взявшаяся тоска – но теперь она ощущалась почти привычной, словно я жил с ней уже долгие годы, словно она всегда была частью меня, просто дремала до поры.

– Как вы себя чувствуете? – раздался голос надо мной.

Я повернул голову. Рядом стоял мужчина пожилых лет, одетый в строгий чёрный фрак. На груди его, вышитый золотой и багряной нитью, красовался фамильный герб – та самая горгулья, что взирала на меня с башни. Вблизи она казалась ещё страшнее: оскаленная пасть, распахнутые крылья, когти, впившиеся в невидимую добычу. Дворецкий смотрел на меня с бесстрастным лицом, но в глазах его читалась тревога.

– В порядке, – ответил я скрипучим голосом. Пересохшая гортань едва пропускала звуки, каждое слово царапало горло.

– Возьмите, попейте.

Он протянул мне стакан воды. Стекло было холодным, даже ледяным – или это мои пальцы горели в лихорадке? Я с дикой жаждой вцепился в стакан и выпил до дна, чувствуя, как живительная влага растекается по иссушенному нутру.

– Благодарю, – выдохнул я, возвращая стакан.

– Приветствую, мой старый друг, – раздался голос из-за спины дворецкого.

Сердце моё дрогнуло. Из полумрака гостиной выступила фигура. Это был Александр.

Я узнал его сразу – эти острые, аристократические черты лица, эту благородную бледность, что всегда отличала его от простых смертных. Но сейчас бледность эта была иной. Не той изысканной бледностью меланхоличного поэта, какой она казалась в юности. Теперь это была мертвенная бледность – восковая, полупрозрачная, какая бывает у тех, кто уже одной ногой в могиле. Глаза его, некогда живые и искрящиеся, потускнели и ввалились, окружённые тёмными кругами, точно синяками.

– Ты болен, мой друг? – я приподнялся, переходя из лежачего положения в сидячее, и опёрся рукой о резную спинку дивана.

– Я болен горем и тоской, мой друг, – тихо ответил он, опуская свои большие карие глаза. – Мне очень больно…

– Я получил твоё письмо, – сказал я, вглядываясь в его лицо. – И первым же поездом направился сюда.

– Письмо? – переспросил он медленно, словно пробуя слово на вкус. – Но я не писал никакого письма… – Он замолчал, на миг прикрыл веки, потом вновь опустил взгляд. – Или же… из-за горя я забыл. Я очень рад тебя видеть. Прости, что перестал писать…

– Полгода я не получал от тебя известий, – сказал я. – Я был уверен, что ты занят свадебными хлопотами. Ждал приглашения.

Александр вздрогнул. Голова его дёрнулась, глаза расширились – в них вспыхнуло воистину настоящее удивление, смешанное с ужасом.

– Полгода? – переспросил он хрипло. – Полгода прошло? Господи… – Он отступил на шаг, словно я ударил его. Рука его потянулась к груди, будто сердце вдруг пронзила острая боль. – Значит, уже полгода, как она пропала… – произнёс он с такой тяжестью, с такой неизбывной болью, что у меня самого сердце сжалось.

– Твоя избранница? – спросил я, хотя ответ уже знал.

– Да, – голос его был тих, как шелест осенних листьев. – В одночасье… Исчезла. Словно сквозь землю провалилась. Словно её и не было никогда.

Он замолчал. В гостиной повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей да завыванием ветра за окнами.

– Давай оставим этот разговор на потом, – наконец вымолвил Александр устало. – Тебе нужен покой. Да и мне… мне тоже не помешает.

Он болезненно закашлял – надрывно, хрипло, сотрясаясь всем телом. И тут меня словно током ударило: тот самый кашель, что мерещился мне во дворе! Он доносился из окон, из стен, из самой земли – это был его кашель. Значит, не померещилось.

Дворецкий бережно подал мне руку и помог подняться. Ноги мои дрожали, но уже держали.

– Прошу следовать за мной, – произнёс он бесстрастно, и я послушно двинулся за ним.

Мы подошли к старинной лестнице. Тяжёлые дубовые ступени, стёртые за века бесчисленными шагами, вели наверх. Перила были покрыты слоем пыли, а в углах, меж балясин, густо висела паутина. Дом словно погрузился в летаргический сон. Видимо, все силы обитателей уходили на утешение Александра, и на уборку их попросту не оставалось. Да и кому нужна чистота, когда в доме поселилась смерть.

Мы поднялись на второй этаж. Длинный коридор тонул во мраке – лишь редкие свечи в настенных канделябрах боролись с темнотой, но проигрывали. Дворецкий остановился у одной из дверей, тяжёлой, дубовой, с бронзовой ручкой в виде змеи, кусающей собственный хвост.

– Эта комната полностью в вашем распоряжении, – сказал он, открывая дверь. Внутри было темно, но я разглядел очертания кровати, платяного шкафа, камина. – Ваши вещи уже здесь. И прошу вас сейчас не тревожить барона. Он очень испугался за вас, когда увидел без сознания у ворот, а силы и без того покинули его. Он сам зайдёт к вам, когда сможет.