Хроники Последней Эпохи: Лжепавел Второй Fiat Lux in Agonia

Начал – «Paranoid» с собственной яростью: низкий, злой, струны из груди. Кровь капала на гриф, аккорды густели. Звук разорвал воздух – гитара стонала, резала до кости. Это оно. Грохот. Сила.

Увидел Марко в заднем ряду – улыбка кривая, глаза холодные. Марко кивнул – панки шагнули.

Удар сзади – кулак в затылок, мир качнулся, гитара выскользнула, треснула об асфальт. Павел на коленях – асфальт впивается в кожу. Второй удар – пинок в рёбра, хруст, воздух вышибло. Шестеро – кулаки градом: лицо, живот, спина. Кровь из носа – горячая, солёная, залила рот. Зуб вылетел – упал в лужу.

Грабили – руки в карманах, монеты звенели насмешкой. «Мало. Но гитара хороша». Схватили её – Павел рванулся, пинок в живот согнул. Рвали: треск дерева, как крик матери в агонии, струны лопнули жалобно, леска резанула пальцы. Корпус треснул, осколки в кожу.

Павел в луже – крови, дождя, грязи. Тело корчилось, рёбра жгли, глаз заплыл, зубы скрипели. Панков окружили – смеялись, плевали, пнули напоследок. Марко стоял в стороне – улыбка кривая.

Павел поднял голову – кровь по лицу, слёзы жгли. Посмотрел в глаза Марко – пустота, насмешка, жадность. Марко засмеялся: «Ты думал, друзья? Ты – нищий с гитарой. Мы – панки. Берём, что хотим».

Вина и ярость лопнули. Павел собрал кровь во рту – солёную, с разбитыми зубами – плюнул. Плевок в глаза Марко – кровь брызнула, зуб ударил в щёку красным следом. Марко завыл – панки потащили его прочь.

Павел один – полз к обломкам: корпус треснутый, гриф сломанный, струны разорваны. Собрал дрожащими руками, слёзы смешивались с дождём и кровью. «Не сломаюсь. За тебя, мама. За грохот».

Дома восстанавливал ночами – в темноте, чтобы отец не увидел. Пальцы опухшие, в ранах – склеивал клеем из хлеба, укреплял проволокой со свалки, натягивал леску, пропитанную кровью. Каждый шов – как игла матери. Боль в теле – фон. Настоящая боль – предательство Марко жгло ножом в сердце. «Почему даже друг – предатель?» Шёпот отвечал: «Ты недостоин. Приносишь боль».

Но боль закалила сильнее – сталь под молотом. Воспоминание глаз Марко – каждый день. Учился помнить, не прощать. Гитара ожила – в шрамах, звук глубже, тяжелее, пропитанный кровью и яростью. Играл громче – риффы рвали тишину, как крик в ночи.

В грохоте нашёл силу – горькую, как кровь на языке, но настоящую. Силу не сломаться. Потому что мать любила его. И он любил её. И эта любовь сильнее предательства.

Сломанная рука и закрытый счёт

Рим, 1988 год. Павлу пятнадцать. Отец вернулся той ночью зверем, которого уже не держали цепи алкоголя и стыда. Дверь распахнулась с треском. Перегар ударил в лицо – густой, сладковато-кислый, смешанный с потом и чужими духами. Отец стоял в проёме: глаза красные, как угли в забытой печке, кулаки сжаты до белых костяшек, вены на шее вздулись верёвками.

Павел сидел на полу – гитара в руках, пальцы липкие от свежей крови после улицы. Не успел встать. Кулак обрушился на плечо – кость хрустнула тихо, интимно, как сухая ветка в тишине. Боль взорвалась белая, ослепляющая, прошла по нервам до позвоночника. Павел упал на бок, гитара выскользнула, струны звякнули жалобно.

«Ты всё ещё играешь эту херню?! – заорал отец, голос хриплый, ржавый. – Музыка дьявола! Из-за тебя мать сдохла! Из-за тебя я пью!» Схватил за волосы – рванул вверх. Павел закричал коротко, но крик утонул в ударе в лицо: нос хрустнул, кровь хлынула горячей волной, залила рот, горло, подбородок. Упал на спину – рука висела плетью, кость торчала под кожей углом, белая, острая.

«Я сломаю тебя, щенок, – прохрипел отец, поднимая ногу. – Как сломал её жизнь». Каблук опустился на сломанную руку – хруст, боль взорвалась снова, Павел завыл по-звериному, гортанно. Кровь текла по руке, капала на пол, смешиваясь с пылью в красные пятна.