Свидание на краю бесконечности

– Ты что творишь, старый хрыч? – она никогда бы не позволила себе так называть даже постороннего пожилого человека, не говоря уже о родном, но дед не считал слово «хрыч» обидным. «В просторечии это просто «старик», – пояснял он. – Так что прилагательное к нему добавлять не нужно. Тавтология получается!»

– А я говорил тебе, что не нужны мне таблетки! – ответил внучке Дмитрий Валентинович. – Но ты, упрямица, все покупаешь их! Деньги только тратишь…

– Свои – не твои, так что не жалей.

– Как видишь, не жалею, – ехидно возразил он, смыв таблетку в унитаз. – Мне уже ничем не поможешь, ни лекарствами, ни травами, ни даже молитвами. Умираю я, Лисенок.

– С чего бы? Я видела твои анализы, они не так уж плохи. А для твоего возраста – идеальны. Если будешь слушаться врачей, до ста лет доживешь.

– Мне восемьдесят восемь отмерено.

– Тебе уже столько, но все еще жив.

– Это пока. – И потопал обратно в кресло. Он хоть и чувствовал себя плохо, но в кровать укладывался, только если хотел спать. – Но дольше четырех месяцев мне не протянуть. – Ровно через столько ему должно исполниться восемьдесят девять. – Бахши на этот счет не ошибаются.

– Кто это такие?

– Шаманы.

– Дед, ты же образованный человек! – простонала Алиса.

– Я трижды на краю гибели оказывался. И первый раз в шесть лет. Заболел брюшным тифом. В Средней Азии в годы войны от него тысячами умирали. Отец меня тогда к шаману повез, и тот сказал, оклемается, долгая жизнь у него впереди. Второй раз я опять же в Ташкенте чуть не умер. Уже взрослым. Город трясло еще несколько лет после того катаклизма, и я под завалами оказался. Ноги мне переломало (с тех пор болят), ребра. Сутки провел под землей. Вытащили полумертвого. Дядька Мустафа, друг мой, шамана привел. После его обряда я на поправку пошел. А когда совсем выздоровел, отправился к нему, чтоб отблагодарить. Бахши сообщил, что он ни при чем, я бы и сам выкарабкался, потому что духи за мной будут приглядывать еще долго. Насколько? – спросил я. Тот кости мне дал, велел раскинуть. Они показали два одинаковых символа, похожих на знаки бесконечности или цифры 8.

– И бахши решил, что ты в этом возрасте и умрешь?

– Духи решают, – серьезно возразил дед. – А шаман только передает их послания. Тот, с кем имел дело я, сказал: «Встретишься со своими умершими предками на краю бесконечности!»

– То есть в восемьдесят девять лет? – фыркнула Алиса.

– Если на краю, то в восемьдесят восемь.

– Это же притянуто за уши!

Дмитрий Валентинович от разговора устал, поэтому поспешил его закончить:

– Пятнадцать лет назад я утонул. По-настоящему, понимаешь? Я упал с лодки во время рыбалки, захлебнулся, перестал дышать. Был мертв сорок секунд, но меня вернули. И если это не духи, то кто?

– Люди, что достали тебя со дна и сделали искусственное дыхание.

– Но кто их направил?

– Чудишь ты, дед.

– Мне по возрасту положено. А теперь помоги до кровати дойти, посплю немного.

Алиса уложила его, а на следующий день переехала к деду. Если он добровольно таблетки принимать отказывается, она будет его лечить насильно, тайком добавляя их в компот.

Хитрость помогла. Уже через две недели Дмитрий Валентинович окреп настолько, что начал не только свободно передвигаться по квартире, но и во двор выходить. Дед гулял по аллейке, болтал с ребятней и их мамами на детской площадке, заглядывал к дворнику, чтобы сыграть с ним в домино. Алиса смогла выдохнуть и снова вернуться к работе, но не домой. Когда дед под ее присмотром, ей спокойнее. Да и интересно с ним! Все равно у Алисы никакой личной жизни, а с подругами встречи не часты.

Дед с внучкой подолгу болтали вечерами, попивая чай, к которому первый пристрастил вторую, но оба избегали больной темы, а именно предательства Дмитрия Валентиновича. Алиса много раз порывалась вызвать его на откровенный разговор, но сдерживала себя. Захочет, сам расскажет… Он не хотел!

Когда до дня рождения деда оставалось несколько дней, Алиса позвонила отцу. Она сообщила ему о том, что Попков-старший жив, и спросила, не хочет ли тот поговорить с ним.

– Зачем мне это делать? – удивился тот. – Я этого человека не знаю.

– Ему было бы приятно твое поздравление с днем рождения.

– Не думаю, – и перевел разговор, а вскоре закончил.

Дяде после него Алиса звонить не стала, хотя собиралась. Он-то в Москве, мог бы не только по телефону с отцом поговорить, но и встретиться. Быть может, Дмитрий Валентинович перед ним скорее раскроется и сын перестанет считать его предателем?

В итоге отмечали они праздник вдвоем. Алиса кухню украсила, накрыла стол, купила подарок (красивую трость), гранатового вина каждому по стопочке налила. Поздравила, в общем, от души.

– Спасибо тебе, Лисенок! – Дед благодарно поцеловал ее в щеку. – Не только за этот банкет и не столько… За счастье, которое ты подарила мне перед смертью.

– Дед, ты опять? Тебе восемьдесят девять, но ты в порядке. Мы перехитрили духов.

– Я родился около полуночи, – улыбнулся он. – Формально мне еще восемьдесят восемь. Но ты права, не будем о грустном. – Он встал, опершись на новую трость. – Пойдем в комнату, я покажу тебе свой тайник.

– У тебя и такой есть?

– Он у всех стариков имеется. Только остальные в нем деньги прячут, ценности, завещания, а я дорогие моему сердцу вещицы.

Дед провел ее в свою комнату, именно ее дали ему как специалисту. Вернувшись в Москву из Ташкента, он устроился на железную дорогу экспедитором. До шестидесяти лет по командировкам мотался, весь Союз объездил, а когда тяжело стало прежний ритм переносить, перевелся в депо. Оттуда его уже, как говорил сам Дмитрий Валентинович, пинками выгоняли. Не хотел он на пенсии дома сидеть, вот и трудился до семидесяти двух.

– Потом уже неофициально работал, – добавлял он. – На стоянке грузовых машин сторожем. И не скучно, и денежка капает. Главное же, всегда можно в путешествие отправиться. Дальнобои со мной дружили и брали с собой, если просился.

– А вот и тайник, – проговорил дед, достав из ящика жестяную коробку из-под чая. С ручкой и замочком. Старики обычно такую красоту не выбрасывают, когда пакетики заканчиваются, а превращают в шкатулки. – В нем все ценное лично для меня. Специально в непромокаемый контейнер положил, чтоб не пострадало содержимое. А то соседи сверху залить могут, у них уже батареи отопления лопались.

Говоря это, дед доставал из ящичка предметы. Первой на свет показалась тюбетейка.

– Отец в ней ходил, когда мы в Ташкенте жили, – пояснил Дмитрий Валентинович. – Считал ее счастливой. Снял перед тем, как застрелиться.

– Он покончил с собой? – поразилась Алиса. – Бабушка этого не рассказывала.

– Она не знала. Мы с мамой ото всех скрывали этот факт.

– Он это сделал по возвращении в Москву?

– Сюда его уже в цинковом гробу привезли. В Ташкенте застрелился. На него кто-то на заводе доносы строчил, и на отца завели дело, как на антисоветчика, но собирались обвинить в шпионаже. За такое если не расстреливали, то отправляли в лагеря на пожизненное. Чтобы избавить меня от клейма «сын врага народа», папа покончил с собой.

– Мне очень жаль…

– И мне. Потому что застрелился он в сорок девятом, а в 1953-м умер Сталин, и репрессированных начали реабилитировать. – Дед достал из коробки косынку. Линялую, но чистую. – Это память о маме. Она, когда овдовела, начала повязывать голову платками. А до этого шляпки носила. В Ташкенте летом жарища неимоверная, и мама голову прикрывала. Сначала панамками, но, когда мужа повысили до главного конструктора, перешла на более изысканные уборы. Шляпки не очень ей шли, косынки больше. Она у меня из деревенских была.

– Прабабушка рано умерла, да?

– В сорок четыре. Я тогда только из армии пришел, не успел с ней толком наговориться, как скончалась она.

– Болела?

– Кашляла. Думала, бронхит, лечилась горчичниками да медом. Оказалось, воспаление легких. Когда в больницу доставили, поздно было. – Он разгладил морщинистой рукой косынку и оставил ее, чтобы взять стопку газетных вырезок, перевязанных бечевкой. – Дядька Мустафа, самый большой мой узбекский друг, если не сказать старший брат, собирал статьи обо мне в ташкентской прессе. Я передовиком был, и он очень мной гордился. Когда я уезжал, сунул мне подборку, велел хранить.

– А кто это? – спросила Алиса, увидев последний предмет в тайнике: черно-белую фотографию смеющейся девушки.

– Фатима, моя первая любовь, – с нежностью проговорил он.

– Можно? – Когда дед кивнул, она взяла фото в руки, чтобы лучше рассмотреть. – Какая очаровательная барышня. Сколько ей тут?

– Тринадцать.

На этот возраст Фатима и выглядела. Тоненькая, остроносая, с ямочками на щеках, она не позировала, а искренне смеялась в камеру. Ее черные волосы были заплетены в косички, голову украшала тюбетейка, а уши – длинные сережки.

– Это отец ее сфотографировал, когда мы только переехали в Ташкент. Увидел девочку озорную, она носилась по улочке за кошкой, желая привязать к ее хвосту бант, остановил и сказал: «У москвички две косички, у узбечки двадцать пять!» Она русского не знала тогда, но все равно засмеялась. Тогда-то я в нее и влюбился.

– Сколько же тебе было?

– Пять.

– Ранний ты какой, дедуля.

– Любви все возрасты покорны. Забыла?

– И выбрал в дамы своего сердца взрослую барышню. Она уже на выданье была, наверное? В Средней Азии рано детей женили, не так ли?

– До революции, – разъяснил дед. – А при Советском Союзе раньше шестнадцати девушку замуж нельзя было выдавать ни в кавказских, ни в азиатских республиках. А с шестидесятых возраст вступления в брак до восемнадцати подняли, как и везде по стране. Так что нет, Фатима была даже не просватана. И я планировал стать ее мужем. Не только мечтал, понимаешь? Именно планировал. Просил девушку дождаться меня.

– А что она? – улыбнулась Алиса.

– Смеялась и гладила по голове. Но я не отставал. Даже папу просил сходить к ее отцу и попросить руки Фатимы. – Дед тоже усмехнулся. – Мне было девять, когда родители решили, что мы с мамой должны вернуться в Москву. При расставании с Фатимой я сказал, что мой отъезд ничего не меняет и я по-прежнему хочу видеть ее своей женой. Кольцо подарил из проволоки. Был уверен, моя невеста (я ее именно так воспринимал) дождется. Но через полгода отец сообщил, что Фатима просватана. В восемнадцать она вышла замуж.

– Твое сердце было разбито?

– На мелкие кусочки. И я велел себе ее разлюбить.

– Получилось?

– Думал, что да. Но в каждой девчонке, которая мне нравилась, было что-то от Фатимы. – Дед смотрел на фотографию не отрываясь, пока Алиса не перевернула ее и не увидела на обороте надпись: «Май 1942». – А вскоре умер отец, у мамы сахарный диабет развился на нервной почве, сгорел барак, в котором мы жили, и два соседа вместе с ним… Стало не до любовей!

– Но ты Фатиму не забыл, раз до сих пор хранишь ее фото? – Только ее, а не бывшей жены и сыновей. Они, получается, ничего не значили для Дмитрия Валентиновича? Дядька Мустафа – да, они – нет. – И не ради ли своей первой любви ты бросил семью и помчался в Ташкент?

– И да, и нет.

– Либо да, либо нет! – рассердилась Алиса. – Другого не дано!

– Когда я узнал о землетрясении в Ташкенте, то сразу подумал о Фатиме. Как она там? Не пострадала ли? Эпицентр находился в центре города, где махалля ее семьи!

– Махалля… Что это?

– Квартал, застроенный частными домами. Во времена моего детства в каждом была своя чайхана, в которой собирались старейшины, решающие вопросы самоуправления. Жители махалля держались вместе, как правило, роднились с соседями. Их объединяла или национальность, или ремесло. Отец Фатимы был искусным чеканщиком, и его, приехавшего с семьей из далекого кишлака, приняли в квартал ювелиров.

– Все, я поняла, – перебила его Алиса. – Давай о Фатиме, о которой ты подумал, едва узнал о землетрясении. Она не пострадала?

– Нет, хотя их махалля была частично разрушена. Но Фатима давно переехала в другой район города. Она вышла замуж не за своего, а за парня с завода, на котором работал мой отец. Собственно, он являлся его секретарем, через папу Ильяс с Фатимой и познакомился. Он татарин, единоверец, и семья была не против. Окружение тоже. Когда я нашел Фатиму, у нее уже было трое детей. – Дмитрий Валентинович исподлобья посмотрел на внучку. – Поэтому я ответил тебе неоднозначно. Да, я сорвался в Ташкент из-за Фатимы, но нет, не из-за нее я в нем остался.

– Ты бабушку совсем не любил, раз бросил?

– Не знаю. Иногда казалось, что чувства есть. И жили мы хорошо. Но мне, наверное, вообще не нужно было жениться. Я в браке задыхался. То, чем гордилась жена, моя должность, квартира, югославская стенка, не приносило мне радости.

– А дети? – напряженно спросила Алиса. – Тоже нет?

– Я их обожал. И никогда бы не бросил. Но мне не оставили выбора. – Внучка покачала головой. – Не согласна? Ты женщина, ты солидарна с бабушкой…

– Зачем ты вообще женился, если хотел для себя другой жизни?

– Не знал я тогда, чего хотел! Пришел из армии, мать похоронил, в техникуме отучился, на работу устроился, и тут она… Зоя! – Так звали бабушку. – Бойкая, веселая, хорошенькая! Но и порядочная, воспитанная, не какая-то финтифлюшка. Быстро она меня в оборот взяла. И родители ее поспособствовали этому – они нашу семью знали и выбор дочери одобряли, поэтому активно меня обрабатывали. Пора, мол, уже семью создавать, не мальчик уже (а мне двадцать три!). Мать про домашний уют мне нашептывала, отец про карьерную лестницу, по которой семейных быстрее продвигают. Не успел я оглянуться, как мы уже женаты. Через год Женька родился, еще через пять – Николяшка. И вот у меня и уютный дом, и карьера, и два сына прекрасных… А я несчастлив!

– Никогда не жалел о том, что из семьи ушел?

– Нужно было иначе себя повести, чтобы сохранить отношения хотя бы с сыновьями. Зоя меня в любом случае не простила бы, потому что ее я, как ни крути, бросил. Предал, как она посчитала.

– Бабушка ждала, что ты одумаешься и вернешься.

– Правда? И это после ультиматума? Неужели так хотела сохранить видимость идеальной семьи?

– Или так тебя любила, что готова была простить? Дед, бабушка ведь больше ни с кем не жила и, как говорит отец, даже не встречалась. А она красоткой долго оставалась… – Видя, как опускаются уголки дедовых губ, Алиса спохватилась: – Зря я этот разговор затеяла! Прости, что заставила тебя грустить. У нас праздник, мы перехитрили духов.

Алиса обняла деда. Крепко-крепко. Чувство к нему переполняло ее.

– Люблю тебя, старый хрыч, – прошептала она, уткнувшись старику в шею.

– И я тебя, Лисенок, – ответил он. – Но мы не закончили с тайником.

– В нем есть еще что-то?

– Пока нет, одного предмета недостает.

– Где его взять?

– Сними с себя. – И указал на брошь в виде розы, что Алиса прикрепила на блузку. Цветок был изготовлен ею лично из крахмальной ткани. На досуге она развлекалась изготовлением аксессуаров. – Хочу, чтобы в тайнике лежала вещь моего Лисенка. И теперь, когда она там, – она сняла брошь и уложила на дно чайной коробки, – хочу озвучить свою просьбу: когда я умру, положи все эти вещицы в мой гроб. Хочу по примеру египетских фараонов забрать их с собой на тот свет. Пусть сгорят вместе со мной и станут прахом.

– Хорошо, дедушка, – покладисто согласилась со стариком Алиса, понимая, что разговоров о смерти сегодня не избежать.

– А прах отвези в Ташкент и развей в любом понравившемся тебе месте – я все уголки этого города люблю.

Сказав это, он вернул коробку на прежнее место и тяжело опустился на диван.

– Устал, – выдохнул он. – Подремлю.

– А я пойду мыть посуду. Сладких снов.

Он кивнул и смежил веки. А Алиса вернулась в кухню, чтобы пробыть там до полуночи. Едва часы показали четыре ноля, она заглянула в комнату деда, склонилась над ним, прислушалась…