Проект «Феникс». Инженерный дневник

Таня Саянская

Проект «Феникс». Инженерный дневник

Глава 1. Перезагрузка системы

Я открыла глаза и поняла: что-то пошло не по плану.

Во-первых, потолок был не мой. Вместо привычной белой плитки – матовые панели системы жизнеобеспечения, опутанные кабелями и воздуховодами. В углах мерцали индикаторы аварийного освещения, а по стенам бежали рябью голографические проекции неизвестных мне интерфейсов. В нос ударил запах озона и перегретой электроники с едва уловимыми нотками синтетической смазки.

Во-вторых, я не могла пошевелиться. Не то чтобы паралич – просто конечности отказывались подчиняться с той скоростью, к которой привык мой мозг. Я чувствовала руки, ноги, могла приподнять голову и оглядеться, но была зафиксирована в какой-то конструкции с тонкими, почти невесомыми электродами, подключенными к вискам и запястьям. Я попыталась встать и, судя по ощущениям, мой рост составлял сейчас сантиметров девяносто. Паника начала затапливать сознание, но тут сработал профессиональный рефлекс – анализировать, а не реагировать.

– Биометрические показатели стабилизировались, – раздался механический голос откуда-то из темноты. – Инициация нейроинтерфейса завершена.

Свечение на стенах усилилось, и я увидела маму. Значит, все в порядке. Я не в плену у конкурентов, и меня не будет допрашивать корпоративный ИИ, как однажды случилось в страшном сне после 72-часового хакатона.

Но мама… мама была молодой. Очень молодой. С длинными каштановыми волосами без седины, в простом комбинезоне технического персонала, какие носят в научных городках. Только сейчас я заметила, что над ее ладонью мерцает слабый голографический интерфейс – портативный диагностический модуль.

– Мам, – попыталась сказать я, и, к моему удивлению, слово прозвучало почти членораздельно, преобразованное вокодером в электронный сигнал. Но тело все еще слушалось плохо – нейронные связи только формировались, мышцы не успевали за сигналами интерфейса.

Черт. Черт, черт, черт.

Центральный ИИ, если ты меня слышишь – это какая-то ошибка. Я не против реинкарнации, но можно было хотя бы лет в 12, когда я уже могла бы участвовать в исследованиях? А не в три с половиной года, когда единственное умение – путаться в собственных ногах и выдавать нечленораздельные звуки?

Но система молчала. А мама подхватила меня на руки, и я уткнулась носом в ее плечо, пахнущее промышленным очистителем и почему-то озоном.

– Мамуль, – позвала я. Получилось почти правильно.

Мама всхлипнула и прижала меня крепче.

– Доченька… ты сказала «мамуль»? Ты ж моя умница. Биометрические показатели выше нормы, нейронная активность зашкаливает. Быть может, ты станешь великим инженером!

Я закатила глаза. Мне 33 года ментально, у меня два диплома по квантовой физике, неоконченная аспирантура по наноматериалам, опыт работы в ведущих технологических корпорациях мира, ипотека на квартиру в научном городке, а сейчас мной умиляются из-за обычного детского лепета.

Ладно. Надо успокоиться и понять, что делать дальше.

Сейчас 2147 год по стандартному земному летоисчислению. Я на орбитальной станции «Феникс» – исследовательском комплексе корпорации «Артефакт Индастриз». Папа совсем недавно погиб во время эксперимента с прототипом квантового генератора поля. Они с мамой только получили от корпорации небольшой жилой модуль, въехали в него, встали в очередь на улучшение жилья, и незадолго до получения ключей от двухуровневых апартаментов случился взрыв.

Мне три с половиной, я уже многое понимаю и могу говорить через нейроинтерфейс. Впереди ждет долгий путь.

Я вздохнула и отключилась в режим глубокой перезагрузки.

Глава 2. Эффект лифта: теория случайных взаимодействий

Я очень хорошо помню эти лифты. Еще до всех этих унылых серых металлических конструкций, вечно заляпанных технической смазкой стен, убитых временем сенсорных панелей и нацарапанных на потолке неприличных кодов доступа.

Лифт, в который мы зашли с мамой (ну, как зашли, меня держали на руках) был совсем другим. Роскошные блестящие панели из композитного материала, мягкий желтоватый приглушенный свет от голографических проекторов, внутри которых мерцали настоящие звездные карты – говорят, их собрал первый главный инженер станции, путешествуя между модулями. Каждый проектор хранил данные о своем секторе, и если подключиться к информационному потоку, можно было услышать далекие голоса иных лабораторий.

Кнопки этажей были не просто выпуклыми – они реагировали на биометрический идентификатор, подстраиваясь под квантовый отпечаток того, кто нажимал. Мамин код был теплым, золотистым, а мой – едва заметным, голубоватым, будто я только училась существовать в этом мире. Между этажами лифт не просто ехал – он переходил в режим ускоренного перемещения, словно время здесь текло иначе, подчиняясь законам релятивистской физики, которые никто уже не помнил, но все соблюдали.

На стенах, если присмотреться, можно было разглядеть имена, выгравированные первыми жильцами – инженерами, которые строили эту станцию своими руками. Некоторые имена светились, питаясь биометрией жильцов, и если кто-то умирал, надпись тускнела и стиралась.

Я смотрела на всё это и чувствовала, как тело постепенно подчиняется нейроинтерфейсу. В три года контроль уже неплохой, но до взрослой ловкости еще далеко. Коэффициент нейропластичности, впрочем, зашкаливал – мозг перестраивался с невероятной скоростью.

Я рассматривала голограммы на потолке. В одном из проекторов – том, что висел ближе всех к двери – я однажды заметила странную тень. Она не двигалась, как остальные, не подчинялась законам гравитации и оптики, а просто стояла и, казалось, наблюдала. В тот день, когда папа погиб, тень исчезла. А сегодня, когда мы с мамой спускались вниз, она появилась снова.

– Мам, – позвала я. Звук получился чистым, преобразованным вокодером. – Там тень. Аномалия в проекторе.

Мама подняла голову, посмотрела на проектор и пожала плечами:

– Это просто сбой голограммы, Танюшка. Квантовые флуктуации. Не выдумывай.

Но я знала, что не выдумываю. Мои датчики, встроенные в нейроинтерфейс, фиксировали аномальные показатели излучения именно в этой точке.

Так как станция принадлежала корпорации «Артефакт Индастриз», все друг друга знали. Мы жили в секторе 20, и пока лифт спускался вниз и набирал на этажах пассажиров, узнавались все последние новости и сплетни о жильцах, а также обсуждались скорость моего нейрокогнитивного развития, успехи в обучении, допуски к исследованиям и планы на жизнь. Будто бы вся станция следила за тем, как я расту.

В секторе 6 зашла Александра Федоровна – ведущий инженер отдела квантовой механики. Она, как всегда, была в идеально выглаженном лабораторном халате, с планшетом в руках и маленьким диагностическим дроном на плече по имени Селеста. Только сейчас она была моложе и не опиралась на трость с встроенным экзоскелетом.

– Слышала о твоей утрате, Тонечка. Соболезную. Но ты держись, надо держаться ради ребенка.

– Спасибо, но у меня совершенно нет сил. КПД упал до 15%, я ничего не могу делать и не представляю, как дальше жить с маленьким ребенком на руках в условиях орбитальной станции.

– А ты работай. Занимай руки и мозги. Сегодня провела калибровку оборудования, завтра оптимизировала энергопотребление, послезавтра написала отчет, а как закончишь – начинай все по новой. Труд лечит, поверь мне, уж я-то знаю. Энтропия без деятельности разрушает личность.

Я мысленно усмехнулась. Если бы она знала, сколько раз этот совет «занимай руки и мозги» спасет меня в будущем. И сколько раз – нет.

Мама кивнула, я дернула ножкой, активируя датчики движения.

Иногда к нам заезжал мой крестный, муж маминой сестры, инженер среднего звена. Он покупал продукты в станционном магазине и давал какие-то кредиты на жизнь. Но однажды он приехал и сказал, что ему и так сложно тянуть жену и двух дочерей, и маме пора зарабатывать самой.

Подработка подвернулась случайно. Снова сработал «эффект лифта» – теория случайных взаимодействий в замкнутых социальных системах, – и с ней связалась соседка из отдела управления станцией:

– Тонечка, здравствуй. Слышала про твою беду, мне очень жаль. Мишка был такой молодой, они дружили с моим мужем, как же так… Слушай, я к тебе по делу. У нас Антонина из сектора 15 устроила такой скандал из-за графика отпусков и резко уволилась. Пойдешь уборщицей в лабораторный комплекс? Жалованье небольшое, работа, сразу скажу, не из простых – нужно использовать очищающих нанороботов и соблюдать технику безопасности высшего порядка, но хоть какие-то кредиты.

– Конечно, пойду.

И она пошла. Ночью укладывала меня спать в защитную капсулу, активировав все системы безопасности, а сама бежала чистить нанороботами лабораторные залы и «черный ход» – аварийный тоннель. Самое неприятное, что он располагался отдельно от общих коридоров, и там обитали техногенные паразиты – остаточные электромагнитные поля и аномалии. Было страшно, но выхода не было.

Но мне было страшнее. Я помнила по историческим данным, что все будет хорошо, но каждую ночь просыпалась и плакала от страха, что в этой реальности все может пойти не так.

Страх оказался напрасным. А спустя год к нам переехала бабушка по маминой линии – ведущий специалист по наноматериалам и биосовместимым покрытиям. Она жила с дедушкой в наземном исследовательском центре, но он скоропостижно скончался от лучевой болезни после аварии в лаборатории.

И вот мы с мамой снова в лифте и спускаемся вниз. Сектор 12, 11, 10…

В секторе 9 зашла Анюта – оператор исследовательского оборудования. В моей прошлой жизни она устроит маму в производственный цех. Я напряглась. Надо запомнить этот момент – здесь завязывается ветка, которая приведет к дяде Вове, главе отдела перспективных разработок.

– Анюта, здравствуй, как ты? Выглядишь отлично. Новый регенеративный крем?

– Привет, Тонечка. Спасибо, вот только с наземной базы приехала, проводила калибровку защитных полей на зиму. А ты как? А это Танюшка? Какая большая стала, скоро тебя перегонит по нейрокогнитивным показателям!

– Да это несложно, с моим-то коэффициентом интеллекта 153, – мама говорила это с улыбкой, но я знала, чего ей стоит эта бравада. В мире, где интеллект определял всё, 153 был приговором к жизни на обочине научного сообщества. Но мама никогда не сдавалась.