Евангелие от психопатов

      Муж безмятежно храпел, раскинув большие белые руки на простынях его любимого бордового цвета, «цвета хорошего каберне», как любил повторять он, укладываясь в кровать. Сначала Катерина не хотела будить его, думая, что может справиться и сама, но ребёнок так крепко держался за неё и так горько плакал, что она не решилась оставить малютку одного, чтобы влезть на табуретку и достать лекарство.

Возможно, большой беды бы не было, если бы он побыл без мамы эти тридцать секунд, – раз, два, – поставила ребёнка на пол, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, – добежала до столовой, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, – схватила табуретку, принесла в кухню, – тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, – влезла, открыла дверцы, достала аптечку, расстегнула её, вынула термометр, жаропонижающее, спустилась, захватила ложку и обратно к сыну. Уложилась бы в полминуты; планета не прекратила бы вращаться, это точно. Но, почему-то ей понадобилось тогда разбудить Барина. Первый сын, первая температура под сорок и слёзы в ночи. Наверное, ей просто хотелось участия мужа.

– Вставай, пожалуйста, помоги мне. Малыш заболел, мне нужна твоя помощь. Вставай! – ребёнок отчаянно плакал, и его напряжение передавалось Катерине.

      Муж натянул одеяло на голову. Она отошла, взяла с полки игрушку, попыталась отвлечь ребёнка, – безуспешно. Малыш продолжал плакать, время от времени разражаясь приступом сухого, лающего кашля. Катерина вернулась к мужу.

– Вставай же, мне нужна твоя помощь, наверное, придётся ехать на скорую с такой температурой, – она вдруг ощутила прилив отчаянья.

      Муж открыл один глаз, тот, что не был прижат подушкой, и окинул взглядом комнату, слабо освещённую оранжевой ночной лампой. Эта корова опять требовала к себе внимания. У неё всё всегда было не Слава Богу, а отдуваться приходилось ему. Не отключили свет, так полетел термостат; не мыши под капотом, так ребёнок заболел. И всё это случается либо когда он пытается расслабиться с друзьями, либо посреди ночи.

Барин с усилием оторвал голову от подушки и присмотрелся. Как же она растолстела после родов. Её руки, которые когда-то нравились ему своей силой и красотой, теперь стали полными и мягкими на вид. Мерзкая жёлтая пижама – ехидный подарок её матери, – это был настоящий плевок в его сторону – «забудь о сексе».

      Ребёнок снова орёт. Ну, ещё бы. Эта толстая курица потакает каждому его всхлипу, из-за неё он точно вырастет бабой.

Муж откинул одеяло и с раздражением произнёс:

– Я весь день работал, и через четыре часа мне снова вставать. Ты можешь покинуть спальню с вопящим ребёнком? Вы мне мешаете.

– Подержи его только минуточку, я только возьму термометр и заберу его, – видимо, со страху за ребёнка Катерина плохо соображала.

      Муж встал с кровати, включил телевизор и взял из её рук плачущего малыша. Ребёнок отвлёкся и притих. Мигом она кинулась в кухню, взлетела на табуретку, достала аптечку; из спальни внезапно послышался плач сына. Новый, пронзительный, на тон выше. Катерина ринулась к ним, – на лбу у ребёнка на её глазах надувалась красная шишка.

– Я нечаянно, – пробурчал Барин, вручая Катерине сына, – потянулся за пультом и двинул его об угол шкафа. Я нечаянно.

      Слёзы застелили глаза матери; держа ребёнка в левой руке, правой она с обидой шлёпнула мужа по предплечью и вышла из спальни. Обиженный барин нагнал её в один прыжок и дал сдачи, – со всей силы залепил ей такой подзатыльник, что боль пронзила Катерину от затылка до подбородка. Она охнула, пошатнулась и села на пол, ещё крепче сжав больного ребёнка, который вдруг вновь замолчал, уставившись на отца блестящими от слёз чёрными глазками.

      В его подзатыльнике для неё было больше, чем обида и боль. В этом ударе она почувствовала безысходность, будто гитлеровский солдат в белорусской деревне толкнул её в спину, – сцена, которую она видела когда-то в кино. Потому, что такое, конечно же, могло случиться только в кино. С ней и её сыном такого произойти не могло.

      Прошло несколько дней. Антибиотики сделали своё дело, ребёнок поправился. Катерине стало вдруг безразлично, что было после удара, и что после него, – хорошего, плохого. Их совместная жизнь потеряла всякое значение и смысл. Этот удар заставил её онеметь, она просто застыла от ужаса, настолько он показался ей вероломным. Ей было жаль себя и обидно за их малыша. Катерина много раз пыталась оправдать Барина, а точнее даже – оправдать себя в том, что время идёт, а она никуда не уходит от человека, который влепил ей жестокого подзатыльника, когда она на руках несла его больного ребёнка. Но, найти оправдания не удавалось, поэтому, вся её любовь к Барину прошла, как рукой сняло. Теперь она жила с ним потому, что так, ей казалось, было правильно. Мама, папа и сын под одной крышей. Но, правду говорят те вороны, что каркают – ударил один раз, ударит и второй. Прошло некоторое время, и Барину представился повод ещё раз продемонстрировать свою несдержанность и скверный темперамент. Он залепил Катерине порядочную затрещину, поранив ей нос своим массивным перстнем. На этот раз оправдать его было гораздо легче: он постоял за свою веру, решила она, так как ударил её за то, что она возражала против обучения их сына в католической школе.

Возможно, некоторые даже похвалили бы его за этот поступок. Многообразие человеческих реакций на агрессивное поведение в семье удивительно. Когда говорят, что муж бьёт женщину, сегодня мало, кто посочувствует. Некоторые скажут, мол, это нормально: мой муж – тоже не сахар, вчера, буквально, меня за волосы оттаскал. Другие ответят, – и ты его бей, чтобы не распускался. Ещё бывает реакция возмущения жертвой – «это как же надо было довести такого классного парня, чтобы он полез с кулаками!» Увы, насилие является нормой в очень многих семьях. Впрочем, насилие без свидетелей – это просто несчастный случай.

Рудольф Клаус

В коротком письменном обращении к братьям и сёстрам во Христе архиепископ Стэнли принёс свои глубочайшие извинения, прося прощения за сексуальное насилие, причинённое католическими священнослужителями штата самым уязвимым и беззащитным прихожанам – детям от трёх до семнадцати лет.

Сухие, скупые строки архиепископа оставляют много вопросов у читателей этого обращения. Святой отец пишет о том, что много работы уже проведено в этой связи, например, обнародован список из семидесяти семи католических насильников, надругавшихся над детьми. В списке – имена и фамилии людей в рясах, названия церквей, в которых они служили и насиловали, приблизительное количество жертв каждого. Приблизительное – потому, что далеко не каждая жертва может открыто признать, что её или его изнасиловал священник, непорочный человек, призванный оберегать и приближать к Богу. Одни просто молчат, другие винят себя, третьи просто гибнут, не сумев этого пережить. В материалах, обнародованных церковью, конечно же, нет ни слова о разорванных сфинктерах, травмах прямых кишок, разрывах влагалищных сводов, повреждениях мочевых пузырей. Да и у полиции таких документов раз, два и обчёлся, – после секса со священниками дети не шли к медицинским экспертам, большинство из них скрывало свои чудовищные, недетские травмы.

На страницах церковных докладов есть описания жизней святых отцов до и после разоблачения их страшных преступлений, но нет ни одной страницы, приводящей такой простой и отрезвляющий факт, как количество самоубийств среди жертв сексуального насилия католических священников. Двадцать процентов. Каждый пятый не смог этого пережить. В отчёты церкви эти цифры не попали, зато известно, кто из священников реабилитируется и восстанавливает силы в комфортабельных калифорнийских пансионатах.

Архиепископ писал, что святым отцам нужно время, комфорт и покой, чтобы осознать трагедию произошедшего и восстановиться для полноценной жизни. Он просил прощения за насилие, но забыл извиниться за утрату доверия к людям, интереса к жизни, веры в Бога. Он не упомянул ни одной искорёженной жизни, не счёл нужным извиниться за ненависть родителей к Господу нашему, Иисусу Христу, который смотрел с вишнёвых настенных крестов на то, как его служители надругаются над их детьми, и не защитил.

Сосед Барина и Катерины, Рональд Клаус, был опрятным, доброжелательным стариком лет семидесяти, из рабочего класса, – изрядно загоревший в своём огороде американец немецких кровей. Он нередко заходил, то с миской зелёного горошка, то с пригоршней садовой земляники. Катерина приглашала его за стол, и он всегда соглашался, пил с нею чай или кофе, любил блины с клубничным джемом. Как-то он увидел, что сын Катерины играет в саду с паровозиками, и в тот же день пришёл к ним, держа в руках локомотив с надписью “Santa Fe” от замечательной старинной железной дороги.

– Я достал игрушки своего сына, глядя на твоего малыша, – сказал Мистер Клаус, посмотрев на Катерину из-за тонких очков в красивой серебряной оправе. В них он был похож на Доктора Айболита, но без бороды и усов.

– Локомотив я принёс, а саму железную дорогу надо ещё довести до ума, кое-что подсоберу и подарю твоему пончику на Рождество. Он обрадуется, – произнёс Мистер Клаус, опустившись на стул в кухне. Он бережно поставил локомотив на стол и погладил его рукой. Катерина села рядом. Прочитав в её глазах вопрос и опередив его, старик сказал:

– А у меня нет, и не будет уже внуков, никогда. Мой единственный сын мёртв, – он говорил глухим, твёрдым голосом, не свойственным ему, – ты знаешь, я виню себя в том, что его больше нет. Зря я назвал его Рудольфом, я много раз сожалел об этом. Видишь ли, в нашей семье существует многовековая традиция называть сыновей именами, начинающимися на букву «Р». Рональд, Румперт, Ричард, Рейн – все были, а Рудольфа, до него, у нас в роду и не было. Когда он был маленьким, мне очень нравилось это имя, казалось, что оно ему идёт. «Рудольф» означает «красный волк» в переводе с древнегерманского, это имя лидера, победителя! – мистер Клаус потряс жилистым кулаком прямо перед носом Катерины, – но, наш Руди не был сильным. Он рос тихоней и неженкой, тянулся к матери, хоть я и просил её не слишком баловать сына. Когда пришло время идти в школу, оказалось, что детям он совершенно не нравился. Они дразнили его, потешались над ним. «Рудольф Клаус» показалось им смешным именем. Вроде как тот красноносый олень из детской сказки про Санта Клауса; за сыном привязалось прозвище «Красный нос». Вот уж не думал, что моего мальчишку, красавца и умника, будут дразнить в нашей католической школе, где и дети-то все были нам как родные. Ладно, если бы он был толстым или там рыжим, хромым ли кривым, или ещё каким, – дети жестоки, они не терпят дефектов в своих товарищах. В нём же не было изъянов, он рос красивым, ладным мальчиком. Но, наверное, это было лишь видимостью, а слабость была у него внутри. Дети это чувствовали, они намного более чуткие существа, чем мы. Одноклассники обзывали его, подкладывали ему в ранец мёртвых цыплят и прочие мерзости, швыряли в него камнями, подсторожив после занятий. Уж чего только моя жена не делала, чтобы только помирить его с этими детьми. Она и плакала, и ходила к родителям, и полицию вызывала, и подкупить их пыталась, то игрушками, то сладостями, всё без толку. Руди было очень тяжко это переживать, он забивался на чердак и проводил там целые дни, играл в свои паровозики и читал. Отправлять его в школу каждое утро было событием не из приятных. Он плакал и умолял, и кричал, но куда от школы денешься? А учился он вполне сносно, особенно математика у него хорошо получалась. Вдруг он воспрял духом, это пришло так же внезапно, как и исчезло потом. Какое-то время он вдруг стал подниматься сам по утрам, собираться в школу, бежал туда без слёз. Мы с женой и поверить не могли в это, просто вне себя были от радости. Вот, думали, Господь услышал наши молитвы. Даже расспрашивать его боялись, но он сам как-то обмолвился. Сказал, мол, отец Гэндроу понимает его, как никто другой. Уж так мы были рады с женой, я передать не могу, так благодарны пастору. Жена и пекла для него, и варенья варила какие-то; он же всё принимал с большим достоинством. И вдруг опять, – как чёрной тучей накрыло. Руди стал ещё грустнее и совсем замкнулся, так мы прожили ещё несколько трудных лет. А за две недели до его пятнадцатого дня рождения наша жизнь и вовсе закончилась, – мы потеряли своего Рудольфа. Он просто ушёл в школу и не вернулся. Оказалось потом, что и в школе его не видели.

Я помню отчётливо каждую минуту последнего утра, помню его белую рубашку и синий джемпер с вышитыми красными нитками вензелями католической школы. Помню его ранец, его новые ботинки, его светлые волосы. Сейчас рассказываю тебе и вижу, как он выходит со двора и бережно закрывает калитку. Он славным был мальчиком. Мать слегла, но не померла, храни Господь её сердце. Мы сложили все свои сбережения и дали объявление – сто тысяч долларов тому, кто поможет нам найти нашего сына, живым или мёртвым.

Мы прожили семнадцать лет и три дня без нашего мальчика, я не знаю, как. А нашёл его сосед, Поли Ричардс, он жил вон в том доме с жёлтой дверью. В Сан-Франциско нашёл, на гей-параде. Чёрт бы его не знал, что этот Поли там делал. Поли вернулся в Сиэтл из отпуска, явился к нам и сказал, мол, жив наш сынок, и знает он, где его искать. Но, деньги вперёд, к адвокату нас сначала потащил, подписали договор, всё как положено, выплатили мы ему свои сто тысяч долларов, как и обещали, до последнего цента. Уж, если честно тебе сказать, оно того стоило, и не столько заплатить можно, чтобы только вновь увидеть своего потерянного ребёнка.

      Мы с матерью поехали в Сан-Франциско к своему Руди и нашли его, хоть он давно уже сменил и имя, и фамилию. Теперь сына нашего звали Джо Сеймур, по профессии он был парикмахером, жил в маленькой, но довольно уютной квартирке с окнами, выходящими на залив. Про гей-парад мы с матерью и не расспрашивали. Мы боялись, что он давно отвык от нас, но, вопреки нашим опасениям, он быстро собрался и вернулся домой, в Сиэтл.

В его комнате всё было так, как он оставил в день, когда ушёл из дома. Мать только пыль протирала. В общем, всё бы наладилось, если бы не начались эти разбирательства судебные. Несколько человек из тех, что ребятишками росли вместе с нашим сыном, обратились в суд, заявив, что пастор Гэндроу подвергал их сексуальному насилию, это уж по всем каналам прозвучало. Только наш мальчик этого не смог пережить. Мать нашла его повесившимся в гараже, под ногами – записка, всего два слова – «меня тоже». Уж понимайте, как хотите, но так мы потеряли своего сына во второй раз, навсегда, – старик опустил лицо в свои жилистые, испещренные светло-коричневыми пятнышками руки и беззвучно заплакал.

Особые планы

Людям свойственно искать виноватых. Когда предаёт священник, кто, если не Иисус должен ответить на вопрос: «Почему это случилось с моим сыном в церкви?» Сколько их, отступников, пытающих – «Если Бог существует, почему он это допустил насилие над невинными?» И тут же следует ответ, пафосный и настолько же загадочный: «у Него есть особенный план для этих людей». Да, Джонни, план, действительно, особенный. Ты закончишь жизнь в цветущем Ванкувере, непосредственно под распустившимся розовым кружевом вишнёвым деревом на Ист-Хастингс-стрит2. Не справившись с психологической ношей сексуального насилия, ты станешь наркоманом и умрёшь молодым, заросшим пучками сальных волос, свернувшись калачиком под роскошной вишней, обхватив исколотыми руками острые коленки, покрытые синяками и язвами.

Кто-то, как Рудольф Клаус, попробует справиться и станет гомосексуалистом, чтобы убедить самого себя в том, что насилия не было и быть не могло, ведь святой отец был очень хорошим человеком, и секс всем понравился. Не в силах признаться родителям, сбежит из дома, а мать с отцом будут разыскивать его годами, пока антидепрессанты медленно, но верно разрушают их внутренние органы.

О, эти особенные планы, уготованные Господом! Цинизм, с которым христиане обосновывают свою доктрину, не знает равных, но, церковь всё собирает свой урожай.

Сосед ушёл, а Катерина осталась со своим новым ужасом – католической школой для сына. Барин настаивал на том, чтобы мальчик учился в школе при церкви Святого Марка, под крылом у преемника отца Гэндроу, отца Мэтью Генри.

– В мире, где каждый третий становится гомиком, кто-то должен понимать, что есть вещи, противные Богу. Я хочу, чтобы моего сына учили так, как учили меня, начиная с «Отче наш» и заканчивая…

      Катерина не слушала доводы Барина, потому, что спорить с ним не собиралась. В рассеянности она щёлкала компьютерной мышью по фотографиям на сайте католической школы Святого Марка, разглядывая счастливые личики детей и подозрительные физиономии взрослых.

– Послушай, а ты не боишься насилия над ребёнком в этой школе? – наконец, она нашла в себе силы задать этот тревожащий её вопрос мужу, который готовил себе «Кровавую Мэри» в нескольких шагах от неё.

– Ты дура или притворяешься? – с раздражением спросил Барин.

– Я отчёт читала. Ты читал? Колледж уголовного права имени Джона Джея опубликовал отчёт о сексуальном насилии над детьми со стороны католических священнослужителей в штатах. Это эпидемия, это ад… Я боюсь эту школу.

– Какой, к чёрту, отчёт о насилии! – Барин был разъярён. Светло-русые волосы на его голове торчали во все стороны, как у тролля, – ты веришь этим проискам демократов? Разве ты не знаешь, что всё самое страшное случается с нами в нашем собственном доме, в родной семье?

Катерина задумалась. Ей вдруг стало невероятно жаль Барина. Он, с его растрёпанными волосами, в полосатых пижамных штанишках и со стаканом томатного сока с водкой в руке вдруг представился ей беззащитным мальчиком, которого даже дома ждёт страшное… Она поднялась из-за стола и, подойдя к мужу, крепко обняла его. Не оставляя стакана с «Кровавой Мэри», Барин прижал её к себе и поцеловал в голову.

– Как ты думаешь, может, мне стоит тоже пойти в эту школу, поработать там, познакомиться поближе с людьми, которые будут рядом с нашим сыном?

– Хорошо, дорогая, делай так, как считаешь нужным, – снисходительно произнёс Барин и вновь поцеловал.

Ликовали без папы

Несмотря на компромисс с католической школой, отношения у супругов не клеились. Барин стал распускать руки всё чаще: не вовремя оплаченный счёт за электричество, просроченный сыр в холодильнике, невыглаженная рубашка служили поводом для пощёчин.

Сиэтл накрыл июнь, пёстрый и ласковый. Сирень щедро одаривала фиолетовыми и розовыми гроздьями. У свёкров на заднем дворе было необычайно жарко.

– А где Стивен? – спросила свекровь Катерину, которая с сыном явилась к ней на воскресное барбекю.

– На работе, – пожала плечами Катерина.

– Иди, покорми рыбок, – обратилась свекровь к мальчику, выдав ему баночку с кормом, и вновь перевела глаза на невестку, – у вас с ним не ладятся отношения?

– Да. Он бьёт меня, – со страхом, но, испытав облегчение, призналась Катерина.

Последовала продолжительная, неприятная пауза. Из сада свёкров на холме Квин Энн Сиэтл был виден как на ладони. Катерина и свекровь сидели за плетёным столом, глядя на блистающие в лучах заката небоскрёбы. Маргарет, матери Барина, никогда не нравилась русская невестка, и, всё же, она очень хорошо знала, что её сынок – не подарок.

– Когда папа умер, мы ликовали, – сказала свекровь, не глядя Катерине в глаза. Она сделала паузу, затянулась длинной сигаретой, зажатой между бледными пальцами, выпустила две сизые струйки дыма через нос и продолжила: – тебе может показаться возмутительным, это и вправду очень плохо – радоваться смерти. Но, мы ликовали, когда нам сказали, что самолёт, на котором он летел, разбился, не долетев до Ванкувера всего пару километров. Радость наша была недолгой. Она сменилась ужасом, – а вдруг, папа выжил? А что, если это ошибка? Вместе с отрядом спасателей мы бродили по месту крушения, находя части трупов, вглядываясь в каждый кусок человеческого мяса. Мы не чувствовали ни скорби, ни ужаса. Нами владел лишь один страх – что отец опоздал на этот рейс и вскоре вернётся домой. Когда, наконец, Билли нашёл папину руку с так хорошо знакомой нам татуировкой, он завизжал. Его визг до сих пор звенит у меня где-то в позвоночнике, несмотря на то, что прошло больше пятидесяти лет. Мы кинулись к нему, увидели папину руку, над которой стоял Билли, и разразились рыданиями. Спасатели, наверное, думали, что мы плачем от горя. На самом же деле, это были слёзы радости и облегчения. Он бил нашу маму. Ты понимаешь? Он очень жестоко относился к ней, унижал её, таскал за волосы, обливал ледяной водой, шпарил кипятком. А если мы заступались, он бил и нас. Видишь этот шрам? – свекровь задрала рукав кружевной блузы, обнажив провисшую кожу предплечья, и указала на довольно глубокий круглый белый шрам. – Это от папиной сигареты. Было очень больно, поверь. Он выбил Билли его передние зубы, как только они выросли, его постоянные передние зубы, ты понимаешь? Он побрил Сэру налысо только за то, что она нечаянно разлила его пиво. Ей было пятнадцать лет. Ты представляешь, каково это – быть лысой девочкой в канадской деревне в те времена? Париков у нас не было. Но мать не хотела уходить от него. Она боялась, что он найдёт и убьёт нас всех. Я ненавидела её за эту трусость! Уж лучше умереть один раз, чем так мучиться.

Свекровь прикурила вторую сигарету от почти истлевшей первой. Тревожно затянувшись, она вновь сделала паузу, пристально изучая свои акриловые ногти, покрытые лаком бирюзового цвета, в тон дешёвым пластмассовым бусам, изумлённо лежавшим на её дряблом декольте.

– Все говорят, что у ребёнка должны быть отец и мать. Иначе – это нечестно, это неправильно. А по мне, так лучше бы я в сиротском приюте выросла, чем плакать от радости над останками собственного отца в неполные семнадцать. Есть отцы, без которых жить легче… – свекровь посмотрела Катерине в лицо сердитым, честным взглядом, – если мой сын хоть раз сделал тебе больно, уходи от него. Ты и мой внук достойны лучшей участи, – сказала она. Затушила сигарету, поднялась и ушла в дом, не попрощавшись и не оборачиваясь.

Катерина вернулась к себе домой. Пахло коньяком и ванилью. На диване, завернувшись в пушистый белый халат с вышитой монограммой отеля «Беллажио» и обнимая её подушку, сидел Барин. Лицо его было красным и одутловатым, брови сердито сдвинуты, длинные тонкие ноги вытянуты вперёд. Понятно, что эта подушка служила сигналом, – муж скучает, он сожалеет, возможно, даже чувствует себя виноватым. Видимо, он рассчитывал на сентиментальный характер и природную мягкость своей супруги. Действительно, она сразу смягчилась. Барин вновь показался ей нелепым, безобидным и даже жалким. Его очередной удар, весь день тревоживший всё сознание Катерины, теперь показался ей слишком ничтожной причиной для того, чтобы ворошить это тёплое, пусть оскорблённое насилием, но всё ещё дышащее уютом гнездо.

Она опустилась на кровать рядом с ребёнком и принялась читать. Чувства и мысли в голове звучали громче, чем звук её собственного голоса. Ей было стыдно перед сыном за то, что она вновь простила и не ушла.

Катерина ушла от Барина, когда полюбила другого и впервые поняла, что хочет изменить мужчине. Она могла терпеть обиды от мужа, но унижать себя ложью и изменой не смогла. Катерина полюбила и захотела любить свободной, не прячась и не выкраивая время, она хотела вновь располагать собою и своими чувствами. Как это эмоциональное безрассудство свойственно русским женщинам!

Стриптиз для всех

Отец Мэтью Генри служил в церкви святого Марка на юге штата. В свои пятьдесят два года он выглядел весьма бодро и даже свежо. Спортивная осанка, широкие плечи, густые волосы с проседью или, как говорят американцы, «соль и перец», подстрижены «ёжиком». Слегка навалившийся на ремень живот было совсем незаметен под рясой, и ни малейшего намёка на второй подбородок. Что там говорить – отец Генри был красавцем и кумиром всех женщин его прихода. Он же любил лишь одну женщину и был ей верен. Его возлюбленную звали Мария, она была тридцатилетней мексиканкой, воспитанной в католической семье. Та самая, что, оставшись без мужа, оставляла детей на тётку, которой говорила, что подрабатывает официанткой, и выходила на работу в ночном клубе под липким названием «Сладкое место».

Клуб представлял собой небольшое тёмное помещение, оборудованное маленьким баром, двумя зеркальными сценами, освещёнными красными лампочками, будкой ди-джея, двадцатью круглыми столиками с мягкими креслами возле них и десятком кожаных диванов у стен. На диванах располагались посетители понаглее и побогаче. Вальяжно развалившись на чёрной коже, они заказывали напитки и не стеснялись брать «танцы» подороже. В середине зала обычно сидели новички; эти мужчины, как правило, хотели сориентироваться в происходящем, но, смущаясь с непривычки, не рисковали приближаться к зеркальной сцене. Туда, поближе к отогретому красным светом помосту, усаживались самые скупые из завсегдатаев этого болотца. Это были старые, жалкие извращенцы из числа представителей рабочего класса, на них и смотреть-то было противно. Они напряжённо и озабоченно вглядывались в голых женщин, до которых было рукой подать, словно пытаясь запомнить до мельчайших деталей их такие разные, но до боли похожие объединяющей их доступностью тела. Красные лампочки грели стриптизёрок своим всепрощающим тёплым светом, сглаживая расширенные поры, прыщи, бородавки, шрамы. Особенно много у этих женщин было шрамов; от шприцев, кесарева, сигарет садистов, от ножей и ножниц ревнивцев. Девушки с благополучным прошлым не идут устраиваться в стриптиз-клуб.