Ночь кровавой луны

Амелия Н.

Ночь кровавой луны

Меня всегда спрашивали:

где проходит грань между проклятием и даром?

Я не знала ответа,

пока однажды не забрела

в лес,где не поют птицы.....

ГЛАВА 1

Надёжно укрывшись от посторонних глаз, в чаще Мёртвого леса жила семья ведьм. Их серый каменный особняк располагался на самом высоком холме, с которого открывался вид на бескрайние заросли безжизненных деревьев с хрупкими, похожими на длинные цепкие руки ветвями.

Тот лес окружали неприступные заросли розовых кустов с маленькими, прекрасно сохранившимися бутонами роз, которые цвели, несмотря на то, что сами растения были мертвы дольше, чем помнил кто-либо из живых. Здесь пролегала граница между землями живых и лесом мёртвых. Живущие в лесу ведьмы редко пересекали эту границу, чтобы причинить вред тем, кто жил на другой стороне. Взамен они просили лишь одно, тела тех кто покинул мир живых. Ведьмин лес был не просто полон безжизненных деревьев. В этом месте покоились мёртвые – по крайней мере, так говорили жители окрестных поселений. Они считали лес кладбищем, которое запрещено посещать, а ведьм – его смотрительницами, хотя в глубине души они знали, что их умершим близким не найти покоя в этом месте, которое должно было стать их вечным пристанищем.

В Велесову ночь каждая девушка с чистой душой и сердцем слышит зов воды.

Раз в несколько лет вода изберает новую Ведьму, не каждая переживёт эту ночь, оставшись в воде навсегда. И эта ночь станет последней для её чистой души.

Одной из таких девушек стала Икара.

Девушки словно завораженные, медленно ступали к озеру на окраине между деревней и лесом мёртвых.

На каждой была одета белая ночная рубашка, на головах покоились венки из цветов, с мертвых деревьев, басиком они ступали в воду одна, за другой, с каждым шагом погружаясь все глубже пока не погружались с головой....

Луна вступала в силу ровно в полночь освещая воду кровавым светом, лес погрузился в тишину, на верхушке воды всплывали сплетенные венки, все девушки были в воде. Со стороны леса были слышны неразборчивые шаги, словно все мертвые вышли из могил и ожидали пришествие новой ведьмы.

С озера раздался громкий всплеск воды, из воды на противоположный берег начала выходить девушка, она была сухой, словно не когда не входила в воду, на её теле начали появляться странные символы, когда девушка ступила на землю её ночная рубашка окрасилась в чёрный цвет.

Её душа была осквернена водой, она выбрала её из сотни девушек.

Медленно продвигаясь к лесу на её пути расцветали черные розы, лес перед ней расступился и она вошла внутрь.

Над деревней начали летать и кричать вороны,давая знак о новой ведьме в мертвом лесу.

Зайдя в лесную чашу, Икара шла мимо восставших из могил жителей деревень они приклонялись пред новой ведьмой как перед новой хозяйкой. Дойдя до скалы душ она застыла как будто её тело стало каменным, глаза побелели, на встречу к ней вышли три ведьмы одной из них была королева ведьм.

Ее нельзя было назвать старой или молодой – время на ней не смело оставлять следы, а лишь оттачивало форму. Ее лицо было подобно ледяной скульптуре: высокие скулы, острый подбородок, тонкие брови-полумесяцы. Но оживляли этот мрамор два мерцающих факела – глаза цвета темного аметиста, в глубине которых, казалось, танцевали отражения далеких звезд. Волосы, чернее безлунной ночи, не были просто волосами – это была живая мантия, тяжелый поток, вплетенный серебряными нитями седины, словно инеем на паутине. На ее пальцах, длинных и бледных, не было грубых колец из золота – лишь тонкие перстни из сплетенного черного дерева и кости, хранящие в оправах застывшие капли янтаря с пойманными внутри искорками магии. Она двигалась бесшумно, а складки ее платья цвета сумеречного неба, казалось, не подчинялись ветру, а шевелились по собственной, таинственной воле.

За их спинами виднелись очертания дома, он не был построен – он вырос из этого места, как болезненный нарост на теле земли.

Со стороны он казался хаотичным нагромождением: часть – древняя, покосившаяся избушка из почерневших бревен, поросших бархатистым грибком-трутовиком; к ней прилепились пристройки из грубого камня, а кое-где стены были и вовсе слеплены из спрессованной глины, утыканной осколками темного стекла и клыками неведомых зверей. Крыша была лоскутной: серая дранка, темный сланец, местами – дерн, с которого даже в самый зной сочилась влага. Труба не была прямой – она извивалась, как позвоночник, и из ее горла вместо дыма часто выползал густой, сладковатый туман, пахнущий вареными кореньями и горечью.Вокруг дома не было ни забора, ни палисадника. Его границу отмечали стражники: высохшие, мертвые деревья, на ветвях которых вместо плодов висели тихо звякающие от ветра предметы – старые ключи, когти, высушенные лапки лягушек, пучки волос в плетеных узлах, крошечные мешочки с костями. Это была не просто защита, а предупреждение и сигнализация.Этот дом был не убежищем. Он был инструментом, частью ритуала, продолжением самой ведьмы и темного озера. Он дышал, спал, бодрствовал и наблюдал – за озером, за лесом, за всем миром, что лежал за пределами звенящей тишины Мёртвой долины.

Икара осмотрела местность и спросила у одной из девушек :

–Почему я здесь? Как я тут оказалась?

-Ты ведьма, милая, сегодня Ночь кровавой луны, ты стала избранна водой, твоя душа скоро станет чернее самой тёмной ночи, остаётся лишь подождать до рассвета....

Дни Икары были сотканы из тишины и сосредоточенной работы ума. Главным сокровищем в доме были книги. Они жили повсюду: на тяжелых дубовых стеллажах, уходящих под самый потолок, стопками на широком подоконнике, раскрытые на резном столе и даже на сундуке у камина, где грелся рыжий кот. Это были не простые книги. В кожаных переплетах, с медными , с пожелтевшими страницами, испещренными витиеватыми буквами и загадочными diagrams – они хранили в себе голоса прошлого, знания, накопленные поколениями ведьм, алхимиков и философов.

Её жизнь текла в ритме перелистываемых страниц. Утром, когда первые лучи солнца золотили верхушки сосен, она уже сидела в глубоком кресле у окна, поджав под себя ноги. На коленях лежал фолиант о свойствах лунного света, а в чашке остывал травяной чай. Она водила пальцем по строкам, шепча незнакомые слова, и глаза её горели неутолимой жаждой узнать больше. Она изучала классификацию стихийных духов по древнегреческому бестиарию, сопоставляла символы на полях с алхимическими знаками в другой книге, делала заметки на полях тонким пером.

День переходил в вечер за составлением сложных гороскопов или расшифровкой старинных заклинаний. Иногда она отрывалась от книг, чтобы подбросить дров в камин, и пламя выхватывало из темноты её сосредоточенное, бледное лицо с высокими скулами и глубокими глазами, в которых отражался огонь и многовековая мудрость.

Но жизнь её не ограничивалась теорией. Изучив заклинание, она спешила его проверить. Половину комнаты занимал большой рабочий стол, заваленный не книгами, а инструментами её ремесла: ступки с пестиками, стеклянные реторты причудливых форм, пучки сухих трав, подвешенные к потолку, баночки с цветными порошками и кристаллами. Здесь царил легкий творческий беспорядок, понятный только ей.

Она смешивала ингредиенты, строго следуя выверенным веками пропорциям, напевая под нос старинный мотив. Над столом вспыхивали искры, завихрялся разноцветный дым, воздух наполнялся то пряными, то сладковатыми, то резкими, металлическими запахами. Она проверяла силу приворотного зелья на цветке, наблюдая, как он распускается за секунду, тестировала защитный круг, чувствуя, как воздух в его границах становится плотным и упругим.

Ночь была её временем. Икара выходила во двор, под звезды. Расстелив на траве кусок темной ткани, она раскладывала амулеты для зарядки, рисовала на земле светящиеся пентаграммы и читала заклинания, обращенные к луне. Голос её, тихий и внятный, сливался с шелестом листвы и уханьем филина. Она призывала ветер, и тот послушно кружил сухие листья, она шепталась с водой в старом колодце, и та начинала светиться изнутри мягким голубоватым светом.

Вернувшись в дом, она снова садилась за книги, чтобы записать результаты, сверить наблюдения, сделать пометку: «Работает», – или, нахмурившись, – «Требует доработки». Так и текла её жизнь – в бесконечном диалоге с древними знаниями и магической практикой, в поиске истины, скрытой между строк и в мерцании зажженной свечи. Она была не просто ведьмой, она была вечной ученицей, исследовательницей тайн мироздания, и дом её был храмом этого бесконечного познания.

ГЛАВА 2

Деревня Клин приткнулась к краю Ведьминого леса, как нищий к порогу богача – близко, но неуютно. Здесь всегда сыро. Даже если в округе месяц нет дождя, с опушки тянет промозглой гнильцой, и по утрам избы укутаны туманом – липким, белым, который местные называют «выдохом мертвецов». Дома стоят к лесу не задами, как можно было бы ожидать, а наоборот – все окна вырублены только на восточную сторону. Западные стены глухие, без единого окошка, заросшие мхом и покрытые резьбой, которая должна отпугивать нечисть. Но резьба не помогает. Резьба – это только для совести. Самое страшное происходит в полнолуние. В эту ночь жители не спят. Они зажигают в избах все лучины, жгут можжевельник и читают молитвы, но когда раздается ровный, тяжелый звон колокола со стороны чащи, двери распахиваются сами. Это время «Платы». Ведьмы не берут зерно. Им не нужно молоко. Им нужны мертвые. Если за неделю до полнолуния кто-то в деревне умирал, тело нельзя хоронить на погосте. Его заворачивают в холстину без единого креста и выносят на опушку, к замшелому валуну, похожему на перевернутый череп. Говорят, те, кто пытался схоронить родню тайно на деревенском кладбище, к утру находили могилу разрытой, а покойника сидящим на заборе их же дома. Война здесь тихая. Бескровная, но злая. Это не сопротивление – это злоба, загнанная в подпол. И каждый житель Клина знает: если ведьмы падут, они, может быть, вздохнут свободно впервые за двести лет. Но пока что по ночам из леса слышен не только плач, но и довольный, сытый шепот, шепот тех кто уже больше никогда не вернётся домой. Но в глубине этой деревни, жил один человек, он небыл таким как остальные жители деревни, но первые мысли не всегда совпадают с реальностью.... Луна в ту ночь была полной, но свет её не доставал до земли – он тонул в молочной кисее тумана, который поднялся от низин сразу после заката, деревня затихла, словно людские души слились с туманом окутавшим все вокруг, лишь изредка было слышно как воют волки, шумит ветер,эхом разнося панику и чувство страха по всей деревне.Тишина здесь особенная – не спокойная, а выжидающая. Даже сверчки, кажется, боятся нарушать её своим стрекотом. Избы жмутся друг к другу, словно ища поддержки, их окна – редкие желтые квадраты в сгущающейся синеве. Мертвый лес Ведьм начинается сразу за околицей. Днем он похож на окаменевшую бурю, а ночью оживает по-своему. Это не доброе шелестение листвы – листвы там почти нет. Это скрип иссохших, узловатых ветвей, которые тянутся к небу, как скрюченные пальцы.Ветер доносит оттуда запах: прелая древесина, болотная гнильца и что-то приторно-сладкое, отчего начинает кружиться голова. Местные знают: это лес «дышит». В такие ночи собаки забиваются в конуры и скулят, а старики крепче запирают ставни, бормоча молитвы, которые тут уже никто не помнит целиком. Воздух становится вязким, как смола, и кажется, что сама тьма между домами чуть гуще, чем должна быть. Но именно в эту ночь тишину нарушил скрип двери, из самого дальнего дома кто то вышел и направился в сторону лагун, у жителей деревни это место считается проклятым, но это не отменяет его красоты в ночи полнолуния. Пробираясь сквозь чащу живого леса что был неподалёку от деревни, вековые деревья расступаются,и открывается вид на Лесное зеркало – идеально круглая лагуна, спрятанная в самой чаще. Луна, пробившаяся сквозь полог листвы, заливает поляну густым, расплавленным серебром. Вода настолько спокойна и чиста, что превращается в невидимую границу между небом и землей. Кажется, что ты стоишь на краю бездонного колодца, ведущего прямо к звездам. Тонкие стебли белых кувшинок, словно призрачные пальцы, тянутся к своему лунному отражению, а у самого берега вода подсвечена холодным фосфоресцирующим светом – это крошечные водоросли вспыхивают от каждого твоего движения. Воздух здесь густой и влажный, наполненный ароматом ночных фиалок и прелой листвы. Тишина стоит абсолютная, звенящая. Лишь изредка ее нарушает тяжелая капля росы, срывающаяся с листа ивы, склонившейся над водой. Падая, она разбивает гладь, и по всему “звездному небу” под ногами расходится медленная, светящаяся рябь, искажающая очертания луны. На мгновение картина становится сюрреалистичной, похожей на текучий сон.Это место кажется одновременно реальным и волшебным, существующим в моменте между сном и явью. Эта лагуна, одновременно была жуткой, чужой, словно и в этом лесу есть ведьмы, которые завлекают людей к себе таким способом. Лунный свет переливался на едва заметной ряби воды, когда на противоположном берегу лагуны колыхнулись ветви плакучей ивы. Тишина, наполненная стрекотом сверчков, стала чуть глубже, словно сам лес затаил дыхание. Из тени, мягко ступая по мшистому берегу, вышла девушка. Ее кожа, казалось, впитывала в себя серебро луны, отливая фарфоровой белизной, настолько чистой, что, казалась, светилась изнутри. Длинные, тяжелые волосы, цвета воронова крыла с синим отливом, струились по обнаженным плечам и спадали ниже пояса, скрывая очертания спины. В них запутались несколько сухих травинок и мелких лесных звездочек-цветов, словно она только что выбралась из постели, сотканной из самой чащи. Лицо ее, с тонкими, немного печальными чертами и большими глазами, в которых отражалось все лунное небо, было безмятежным. Она остановилась у самой кромки воды, где мелкая галька переходила в гладкий ил. Ее длинное, струящееся платье из тончайшего белого льна, казалось, было частью тумана. Не спеша, плавным, почти ритуальным движением, она подняла руки и потянула тонкие бретельки с плеч. Ткань, вздохнув, скользнула по ее телу вниз, открывая взору высокую грудь, тонкую талию и округлые бедра. Платье упало к ее ногам светлой лужицей, оставив девушку совершенно нагой перед зеркалом вод. На мгновение она замерла, глядя на свое отражение, такое же прекрасное и призрачное. Затем сделала первый шаг в воду. Прохлада коснулась щиколоток, и по воде пошли легкие круги. Она шла медленно, бесшумно, раздвигая гладь. Вода поднималась все выше: скрыла икры, коснулась коленей, добралась до середины бедер, обжигая холодом нежную кожу живота. Девушка чуть вздрогнула, но не остановилась. Дойдя до глубины, где вода доставала ей до талии, она плавно, по-кошачьи грациозно, погрузилась в нее с головой. На секунду поверхность осталась пустой, лишь расходящиеся круги говорили о том, что здесь только что было теплое тело. А затем она вынырнула, откинув назад мокрые волосы, которые теперь, тяжелые и черные, облепили ее плечи и спину. Капли стекали по ее лицу, шее, груди, сверкая в лунном свете, как расплавленное стекло. Легкими, плавными движениями рук она поплыла к центру лагуны, к самому большому отражению луны. Ее тело, то скрываясь в темной глубине, то показываясь на поверхности, казалось частью этого волшебного мира – диким, свободным и невероятно красивым. Вода ласкала ее, принимала в свои объятия, и девушка, запрокинув голову и глядя на настоящую луну в небе, плавно плыла по своей небесной близняшке, отражающейся в воде. Лунный свет серебрил поверхность лагуны, разбиваясь на тысячи мелких осколков, которые плясали на легких волнах. Теплый воздух был напоен сладким ароматом ночных цветов и соленой свежестью воды. На выступающем из воды валуне, поросшем мягким мхом, сидел парень. Он был похож на античную статую, ожившую в этом уединенном уголке рая. Игра света и тени подчеркивала безупречный рельеф его фигуры: широкие плечи, переходящие в рельефную спину с игрой мускулов под смуглой кожей, казалось, были высечены из мрамора великим скульптором. Темные, слегка влажные волосы непослушными прядями падали на высокий лоб, скрывая часть лица, но не в силах скрыть напряженного, завороженного взгляда. Его глаза, цвета темного шоколада, сейчас казались почти черными, поглощая свет луны. В них отражалось не просто созерцание, а глубокое, всепоглощающее восхищение. Он слегка прикусил нижнюю губу, боясь дышать, боясь сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть мгновение. В его взгляде смешались трепет художника перед совершенством и тихая, щемящая нежность. Он наблюдал за ней. Девушка плавала в лагуне, и каждый ее гребок разрезал зеркальную гладь, создавая круги, расходящиеся до самого берега, где они мягко разбивались о его валун. Лунный свет струился по ее мокрым плечам, делая кожу похожей на перламутр. Она то ныряла в темную глубину, исчезая на мгновение, заставляя его сердце пропускать удар, то выныривала, запрокидывая голову и рассыпая вокруг себя мириады светящихся брызг, похожих на алмазную пыль. Он не замечал, как легкий бриз шевелит его волосы, не чувствовал прохлады камня. Весь его мир сузился до этой лагуны, до этой девушки, до этого момента. На его губах застыла едва заметная, мечтательная полуулыбка. В его взгляде читалась целая вселенная чувств, которую он не решался высказать вслух, боясь нарушить священную тишину этой ночи и красоту того, что ему посчастливилось видеть. Вода в озере была темной и тяжелой, как расплавленное олово, но к поверхности она прогрелась, даря обманчивую негу. Девушка плыла бесшумно, рассекая водную гладь плечами, лунная дорожка дробилась на тысячи осколков вокруг неё. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко на другом берегу шелестит камыш. Она почувствовала его взгляд раньше, чем увидела. Это не было похоже на страх, скорее на легкий электрический разряд, пробежавший по коже. Остановившись, она повернула голову к берегу. Там, на большом волуне сидел парень. Он не прятался, не делал резких движений – просто смотрел, завороженный этой ночной картиной. Их взгляды встретились. В этот момент время будто спрессовалось. В его глазах она увидела не пошлое любопытство, а что-то другое – тихое восхищение, смешанное с растерянностью человека, случайно увидевшего тайну. И её словно толкнуло изнутри. Необъяснимое, иррациональное чувство – узнавание. Будто она ждала его здесь всё это время, сама не зная об этом. Она сделала шаг к нему в воде. Потом другой. Вода послушно расступалась перед ней, опускаясь от колен к щиколоткам. Она шла к нему, не чувствуя холода ночного воздуха на мокрой коже, не замечая, как струйки воды сбегают по ее телу. В её движении не было вызова или стыда, только первозданная, естественная грация существа, принадлежащего этой воде и этому лесу. Сердце её билось часто-часто, наполняясь сладкой, щемящей болью нарождающейся любви. Ей казалось, ещё миг – и она подойдет, дотронется до него, и этот сон станет явью. Но на полпути, когда вода осталась лишь в ложбинках на ключицах и тяжелыми каплями на ресницах, она словно очнулась. На траве, у самой кромки воды, белело её легкое, почти невесомое платье. Она отвела взгляд от его лица и наклонилась. Движения её были плавными, даже немного замедленными, словно она все еще плыла. Тонкая ткань скользнула по мокрому телу, прилипая к нему, открывая то, что должна была скрывать, но это её уже не касалось. Одевшись, она выпрямилась. Последний раз она посмотрела на парня. В её взгляде всё еще теплилось то внезапное чувство, но теперь оно было глубоко спрятано, заперто за стеклянной стеной обреченности. Губы её дрогнули в едва заметной, печальной улыбке – не для него, а для себя, прощаясь с мимолетным видением. Не говоря ни слова, ступая босыми ногами по прохладной, влажной траве, она пошла прочь. Спокойно, размеренно, не оглядываясь. Лес принял её сразу и без звука – темный проем между деревьями сомкнулся за её спиной, скрыв тонкий силуэт. Только кусты орешника слегка качнулись, стряхивая росу, да лунная дорожка на озере, оставшись без своей хозяйки, медленно погасла, растворившись в ряби. Парень остался один на берегу, так и не поняв до конца, было ли это наяву. Он стал приходить на озеро каждую ночь. Сначала это был просто порыв – неосознанное желание вернуться на место, где время остановилось. Он думал, что если придет, то сможет додумать тот миг, переиграть его в голове, найти правильные слова, которые нужно было сказать. Но с каждой ночью это становилось чем-то большим.....

ГЛАВА 3

Камень, на котором он сидел в ту первую ночь, стал его местом. Тёплый ещё от дневного солнца к вечеру, к полуночи он отдавал холод, проникающий сквозь ткань джинсов, но парень не замечал этого. Он смотрел на воду. Озеро жило своей жизнью. Луна вставала из-за леса, чертила серебряную дорожку. Рыба плескалась у камышей. Ветви ивы касались воды, рисуя круги на глади. Иногда набегал ветер, и тогда озеро покрывалось мелкой рябью, разбивая лунный свет на тысячу осколков – как в ту ночь, когда она выходила к нему. Он ждал. Поначалу ожидание было острым, почти болезненным – он вглядывался в темноту между стволами, вслушивался в каждый всплеск, вздрагивал, когда тень от облака пробегала по воде. Ему казалось, что она стоит там, за ивами, и тоже смотрит на него, проверяет, достаточно ли сильно он хочет, чтобы она вернулась. Но ночи шли. Первая неделя прошла в сладком предвкушении. Он мысленно репетировал их встречу. Он подойдет к ней сам, не даст ей уйти. Он скажет: “Останься. Я не знаю, кто ты, но я ждал тебя всю жизнь. Не уходи обратно в лес. Позволь мне идти с тобой”. Или просто возьмет за руку – и рука эта не будет холодной и мокрой, а теплой, живой, и она не выдернет её, а сожмет в ответ. Вторая неделя принесла сомнения. А вдруг её не существует? Вдруг та ночь была сном, наваждением, игрой лунного света на воде? Он щипал себя, сидя на камне, дышал полной грудью, слушал, как стучит сердце – нет, он был реален. И та девушка была реальна. Он помнил каждое её движение, то, как вода стекала с её плеч, как мокрое платье облепило тело, как она улыбнулась – печально и нежно – перед тем как исчезнуть. Этого нельзя придумать. Третья неделя. Отчаяние начало подтачивать веру. Он сидел на камне до рассвета, до той предутренней синевы, когда звезды гаснут одна за другой, а озеро затягивается молочным туманом. Иногда ему мерещилось: вот она, тень скользнула между деревьями. Он вскакивал, делал шаг, вглядывался – пусто. Только ветки покачиваются.

– Вернись, – шептал он в тишину. – Пожалуйста. Я здесь. Я жду. Тишина была ему ответом. Но он не мог уйти. Камень стал продолжением его тела. Лес привык к его силуэту, птицы перестали бояться, лягушки квакали у самых его ног. Он знал озеро теперь лучше, чем свою комнату: знал, когда луна отражается точно посередине, когда вода теплее всего, в какой стороне просыпаются птицы. Главное, что держало его здесь – обещание, данное самому себе в ту первую ночь. “Если она вернется, я не дам ей уйти”. Это обещание стало смыслом. Он не мог нарушить его, не мог признать поражение. Каждую ночь, садясь на камень, он говорил себе: “Сегодня. Сегодня она придет”. Он представлял, как всё будет. Она выйдет из воды или из леса – неважно. Он встанет, подойдет, и на этот раз не замрет статуей, а сделает шаг навстречу раньше, чем она успеет надеть платье. Или догонит её в лесу, если она снова попытается уйти. Лес не бесконечен, он найдет её. Будет идти за ней по следам, по сломанным веткам, по каплям воды на траве, пока не догонит. А когда догонит – обнимет и не отпустит.