Тайна старой ярмарки

— Мам. Я умею готовить. Иногда. — Ты умеешь разогревать пиццу и заливать хлопья молоком.

— Это тоже готовка. В минималистичном стиле.

Поля записала: «К. удивлена. М. демонстрирует новые навыки. Деревня — катализатор развития?»

Солнце поднималось выше. Туман рассеивался, открывая луг, забор, дорогу, лес за полями. Всё было зелёным, живым, ярким — как открытка, только лучше.

— Что будем делать? — спросил Миша.

— Разбирать вещи, — сказала Карина. — Проверять дом. Чинить калитку.

— А что будем делать интересного?

— Миша.

— Нет, серьёзно. Две недели. Ни интернета, ни связи. Мы что, будем калитку чинить всё время?

— Можно ходить на речку, — сказала Ева. — Исследовать лес. Искать ягоды. Рыбачить.

— Я не умею рыбачить. — Научишься. Бабушка научила меня в шесть лет.

— Бабушка много чему тебя учила в шесть лет.

— Да. И я всё помню.

Аня подняла голову от чая.

— Я хочу найти Весника, — сказала она.

Все посмотрели на неё.

— Солнышко… — начала Карина.

— Я знаю, что его нельзя «найти», — перебила Аня. — Он сам приходит. Или не приходит. Но я хочу быть там, где он может прийти. В лесу. У корней. Где мох.

— Тебе девять лет. — Тётя Ева в шесть ходила в Дом Мары.

— Тётя Ева чуть не погибла. — Но не погибла. Потому что бабушка научила её правилам. Научи меня правилам.

Карина молчала. Смотрела на дочь — на её серьёзное лицо, на глаза, которые были слишком взрослыми для девяти лет.

— Ладно, — сказала она наконец.

— Ладно. Но не одна. С Мишей. Или со мной. Или с Полей. И недалеко. И недолго.

— Хорошо.

— И если почувствуешь что-то странное — сразу домой.

— Хорошо.

Миша поднял руку:

— Я — за, но у меня вопрос. Если мы встретим лесного духа, что мне делать? Кланяться? Жать лапу? Угощать печеньем?

— Печеньем, — сказала Ева. — Они любят сладкое. Но не леденцы. Леденцы — для домовых.

— Подожди. Домовые — тоже есть?

— Может быть. Я не видела. Но бабушка оставляла молоко у печки. Каждую ночь.

— Молоко у печки. Для домового. Это… это нормально?

— Это деревня, — повторила Ева. — Тут по-другому.

Миша посмотрел на маму. Карина пожала плечами.

— Бабушка была… особенной, — сказала она. — Она видела мир не так, как другие. И, может быть, её мир был правильнее.

— Или она была просто старой и странной.

— Или так, — согласилась Карина. — Но Мара была настоящей. И Весник, которого Аня видела, — был настоящим. Так что, может, бабушка знала что-то, чего мы не знаем.

Миша замолчал. Посмотрел на лес за забором. На яблони. На дом, который скрипел и пах травами.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Давайте искать лесного духа. Но если он меня укусит — я всем расскажу в школе, и вы будете объяснять психологу.

— Лесные духи не кусаются, — сказала Поля.

— Откуда ты знаешь? — Из «Славянской мифологии». Они щекочут. И бросаются шишками. — Это… не лучше. — Нет. Но менее травматично.

Аня улыбнулась. Допила чай. Встала.

— Я иду рисовать, — сказала она. — Пока не жарко. Потом — в лес.

И ушла в сад, к своей яблоне, к своему месту.

Карина смотрела ей вслед.

— Она изменилась, — сказала Ева тихо. — С тех пор как увидела его. Стала… спокойнее. Увереннее. Как будто нашла что-то, что искала.

— Она нашла себя, — сказала Карина.

— Здесь. Я тоже когда-то нашла. Давно. До Мары.

— А потом потеряла? — Нет. Просто забыла, где положила.

Ева улыбнулась. Положила ладонь сестре на руку.

— Может, это лето — чтобы вспомнить.

Карина молчала. Смотрела на дом, на сад, на лес.

— Может, — сказала она.

А где-то глубоко внутри, в том месте, где жили старые страхи и старая память, шевельнулось что-то. Тихо. Как тень. Как предчувствие.

Она не знала, что это. Не хотела знать.

Лето только начиналось.

Глава 4. Шуруп

Это произошло на второй день, после обеда, когда солнце стояло высоко и в доме было слишком жарко, чтобы находиться внутри.

Миша сидел на крыльце и страдал.

Страдал он качественно, со вкусом, как человек, который потерял смысл жизни (интернет) и никак не мог найти замену. Он перечитал все сохранённые мемы. Пересмотрел все скачанные видео. Даже попытался читать книжку — бумажную, без картинок, из бабушкиного шкафа. Выдержал три страницы.

— Я умираю, — сказал он в пространство.

— Ты не умираешь, — ответила Поля, не отрываясь от своего дневника. — Ты скучаешь. Это разные состояния.

— Это одно состояние. Я скучаю так сильно, что умираю.

— Скука не является причиной смерти. Статистически…

— Поля. Пожалуйста.

Поля замолчала. Записала что-то. Миша не стал спрашивать.

Он откинулся на ступеньку и закрыл глаза. Жара. Жужжание пчёл. Запах травы и дыма из соседней трубы. Тишина, звонкая, как стеклянный колокольчик.

И — шорох.

Миша приоткрыл один глаз.

Из-под крыльца высовывалась морда. Маленькая, остренькая, с бусинками глаз и чёрным носом. Морда смотрела на него — внимательно, оценивающе, с непонятным выражением.

Миша медленно поднялся на локте.

— Э, — сказал он.

Морда дёрнулась, но не исчезла.

— Ты… ёж?

Морда вышла чуть дальше. За ней появилось тело — иголки, толстый бок, короткие лапки. Ёж. Точно ёж. Толстый, деловитый и совершенно не испуганный.

— Привет, — сказал Миша.

Ёж фыркнул. Это прозвучало как комментарий.

— Ты тут живёшь?

Ёж сделал шаг ближе. Ещё один. Смотрел не мигая.

— Я тоже, — продолжил Миша. — Две недели. Ну, не тут. В доме. Но технически — тут. Сочувствую себе.

Ёж фыркнул снова. На этот раз — одобрительно. Или Мише показалось.