Я буду летать

Сначала радио замолчало. Не просто затихло – будто вырвали провод, оборвали связь с миром. Я попытался переключиться на аварийную частоту – тишина. Абсолютная, густая, как ватная пробка в ушах. Потом погасли экраны навигационных систем. Один за другим, словно кто-то методично гасил лампочки на новогодней ёлке. GPS выдал ошибку, компас бешено закрутился, будто сошёл с ума.

– Капитан, что происходит? – голос Ивана дрогнул.

Я не ответил. Руки сами потянулись к резервным приборам. Гироскоп ещё работал, показывая курс. Я вдохнул глубже, пытаясь унять нарастающую тревогу. Всё внутри сжалось в тугой комок, но я знал: паника – худший враг в небе.

– Не знаю, – признался я, чувствуя, как внутри поднимается волна тревоги. – Все системы отказали.

Иван замер, пальцы впились в подлокотники. Я видел, как он сглотнул, пытаясь собраться.

– Что делаем? – спросил он тише.

– Держим курс. Перехожу на резервные приборы.

Я переключился, настраивая гироскоп. Стрелка дрожала, но держалась. Вспомнил старые методы навигации – по солнцу, по звёздам, по контурам земли внизу. Мы продолжали лететь, но пейзаж под нами менялся. Сначала я подумал, что это игра света, оптическая иллюзия. Но потом понял: это не иллюзия.

Реки текли в другую сторону. Не так, как должны. Не по картам, не по логике природы. Они извивались, словно живые змеи, поворачивали туда, где раньше были равнины. Горы выглядели иначе – острые пики сгладились, будто их сточили невидимые резцы времени. А города… их не было. Только пустые пространства, покрытые странной растительностью. Она светилась в сумерках бледно-зелёным, будто фосфоресцировала.

– Мы потеряли ориентацию, – сказал я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Но я знаю маршрут. Будем идти по памяти.

Иван молчал. Я чувствовал его взгляд, тяжёлый, вопрошающий. Но вопросов он не задавал. Наверное, понимал: сейчас любые слова – лишняя нагрузка. Нужно просто лететь.

Время растянулось, как резина. Каждая секунда казалась часом. Я вглядывался в горизонт, пытаясь найти знакомые очертания. Вспоминал повороты, ориентиры, которые когда-то заучивал наизусть. Это было как возвращение в детство: карта мира, которую ты знал когда-то, но давно забыл. Теперь она всплывала обрывками, кусками, будто пазл, который нужно собрать на скорости девятьсот километров в час.

Солнце село. Небо окрасилось в фиолетовые и чёрные тона. Звёзды зажглись ярче, чем обычно. Они словно приближались, пульсировали, будто дышали. Я поймал себя на мысли: а вдруг это не звёзды? Но тут же отогнал её. Нельзя поддаваться панике. Нельзя давать воображению разгуляться.

– Сколько до Красноярска? – спросил Иван, нарушая тишину.

– Час. Может, чуть больше.

Он кивнул, но я видел – не верит. Никто бы не поверил. Мы летели сквозь пространство, которое не подчинялось законам физики. Сквозь мир, который будто переписали заново.

Потом я увидел огни. Сначала подумал – город. Но это было не так. Они мерцали хаотично, без системы, без ритма. Словно светлячки, разбросанные по тёмной скатерти. Я вгляделся: это были не здания, не улицы. Что-то другое. Что-то непонятное.

– Это не Красноярск, – прошептал Иван.

– Знаю.

Я начал снижаться. Руками чувствовал вибрацию самолёта, слышал, как гудят двигатели, будто жалуются. Но они работали. Пока работали. Я вёл машину почти вслепую, ориентируясь на смутные очертания аэродрома, которые помнил по сотням посадок.

Полоса появилась внезапно. Как мираж. Я не успел обрадоваться – только сжал штурвал крепче. Шасси коснулись бетона с лёгким толчком. Мы прокатились, замедляясь, и остановились.

Тишина.

Абсолютная.

Даже двигатели замолчали, будто выдохлись до конца.

– Выходим, – приказал я, отстёгивая ремень.

Руки дрожали. Я не хотел этого показывать, но дрожь пробивалась сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Открыл люк. Воздух ударил в лицо – холодный, резкий, с привкусом металла. Или это просто воображение?

Мы спустились по трапу. Земля под ногами казалась чужой. Не той, к которой я привык. Она не пружинила, не отдавала тепло. Она была… мёртвой.

Вокруг – ни души. Ни огней, ни звуков, ни движения. Только самолёт, стоящий на полосе, и мы двое, словно последние люди на планете.

– Где все? – спросил Иван, оглядываясь.

Я не ответил. Потому что не знал. Потому что сам боялся задать этот вопрос вслух.

Мы пошли к терминалу. Двери были открыты. Внутри – темно. Ни ламп, ни экранов, ни людей. Только пыль на полу, будто здесь не ступала нога человека годами.

Я шагнул вперёд. Под ногой хрустнуло. Я наклонился, поднял что-то маленькое, блестящее. Монета. Старая, потрёпанная. На ней был выбит год.

Я перевернул её. На обратной стороне – герб, которого я никогда не видел.

– Капитан… – голос Ивана прозвучал издалека.

Я обернулся. Он стоял у окна, смотрел наружу. Его силуэт дрожал в полумраке.

– Посмотри, – сказал он тихо.

– Это… не наш город, – прошептал я.

– А где наш? – спросил Иван.

Я не знал.

Мы стояли у окна, глядя на этот чужой мир, и я чувствовал, как внутри растёт что-то холодное, тёмное. Что-то, что не поддавалось объяснению.

– Что теперь? – спросил Иван.

Я посмотрел на него. Его глаза были широко раскрыты, в них – страх, но и решимость. Он ждал ответа. Ждал, что я скажу, что делать дальше.

Но я не знал.

Потому что мы были здесь. В месте, где время и пространство сломались. В мире, который не принадлежал нам.

И я не знал, как вернуться.

Я стоял у окна, глядя на незнакомый город, и чувствовал, как внутри разрастается ледяная пустота. Мысли метались, словно птицы в клетке, но ни одна не могла зацепиться за что-то реальное. Всё вокруг казалось неправдоподобным, будто я погрузился в сон, из которого не могу проснуться.

– Что теперь? – снова спросил Иван, и его голос прозвучал как-то слишком громко в этой гнетущей тишине.

Я не ответил. Что я мог сказать? Мы оказались в месте, где законы привычного мира перестали работать. Самолёт, на котором мы прилетели, стоял на полосе, словно брошенный всеми корабль. Терминал был пуст, безжизнен, будто его покинули столетия назад. А за окном – чужой город, чьи очертания не совпадали ни с одной картой, ни с одним воспоминанием.

Я оторвался от окна и медленно пошёл вглубь здания. Пол под ногами слегка поскрипывал, будто предупреждал: «Не иди дальше». Но остановиться я уже не мог. Нужно было понять, где мы, что произошло, как вернуться.

Иван последовал за мной. Я слышал его шаги позади – размеренные, но напряжённые. Он не задавал больше вопросов, видимо, осознав: у меня нет ответов.

Мы прошли через зал ожидания. Кресла стояли ровными рядами, покрытые тонким слоем пыли. На одном из них лежал забытый журнал. Я поднял его, открыл. Страницы были пусты – ни текста, ни картинок, только гладкие листы, будто их специально очистили. Я бросил журнал обратно и двинулся дальше.

В дальнем конце зала виднелась дверь с табличкой «Диспетчерская». Я толкнул её – она поддалась с протяжным скрипом. Внутри – столы, мониторы, пульты. Всё выглядело так, будто люди ушли в спешке: на одном из кресел висела куртка, на столе стояла чашка с недопитым кофе. Я подошёл ближе, потрогал поверхность чашки. Она была тёплой.

– Кто-то здесь был, – пробормотал я.

Иван молча кивнул. Его взгляд скользил по приборам, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Но все надписи на панелях были на непонятном языке – символы, напоминающие иероглифы, но не совпадающие ни с одним из известных мне.

Я подошёл к окну диспетчерской. Отсюда был виден весь аэродром: полоса, самолёт, далёкие огни города. Но ничего, что могло бы подсказать, где мы находимся. Ни вывесок, ни дорожных знаков, ни даже птиц в небе. Только тишина, давящая, всепроникающая.

– Может, попробуем связаться с кем-нибудь? – предложил Иван, указывая на радиостанцию.

Я кивнул, хотя понимал: вряд ли это сработает. Включил питание. Динамик зашипел, но вместо голоса – лишь монотонный гул, будто кто-то бесконечно повторял один и тот же звук на невидимой волне. Я покрутил настройки, переключая частоты. Ничего. Только этот гул, проникающий в голову, заставляющий виски пульсировать.

– Бесполезно, – выдохнул я, отключая аппарат.

Иван сжал кулаки. Я видел, как он борется с паникой – так же, как и я. Но в его глазах ещё теплилась надежда, а у меня… у меня оставалось только упорство. Упорство, которое заставляло двигаться дальше, искать выход, даже если его не существует.

– Надо осмотреть самолёт, – сказал я. – Возможно, там что-то осталось, что поможет понять, что случилось.

Мы вышли из диспетчерской и направились к полосе. Ветер усилился, принося с собой странный запах – металлический, с примесями чего-то сладковатого. Я вдохнул глубже, пытаясь распознать его, но не смог. Это был запах чужого мира.

Когда мы подошли к самолёту, я замер. Дверь кабины была приоткрыта. Я точно помнил – перед выходом я её закрыл. Кто-то был внутри.

– Иван, – тихо произнёс я, не оборачиваясь. – Будь начеку.

Он ничего не ответил, но я почувствовал, как он напрягся. Мы поднялись по трапу. В кабине пахло тем же металлом, но сильнее. На кресле пилота лежал лист бумаги. Я взял его. На нём было написано всего одно слово: «Ждите».

Рука дрогнула. Я перевернул лист – обратной стороны не было. Бумага словно состояла из одного слоя, но при этом не просвечивала.

– Что это? – прошептал Иван.

Я не знал. Но в этот момент за спиной раздался звук. Тихий, едва уловимый. Как будто кто-то шагнул на трап.

Мы обернулись одновременно. В проёме двери стоял человек. Я не мог разглядеть его лица – свет из кабины падал так, что фигура оставалась в тени. Но я чувствовал его взгляд. Он был тяжёлым, пронизывающим.

– Кто вы? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Человек не ответил. Вместо этого он сделал шаг вперёд. Теперь я мог увидеть его руки. В одной он держал что-то маленькое, блестящее. Предмет сверкнул в свете приборной панели, и я понял – это ключ.

– Возьмите, – произнёс он наконец. Голос был низким, с непривычным акцентом. – Он вам понадобится.

Я протянул руку, но не успел коснуться металла. Человек резко разжал пальцы, и ключ упал на пол. В тот же миг он развернулся и исчез в темноте трапа.

Я бросился за ним, но на улице никого не было. Ветер свистел в ушах, а вдалеке мерцали огни города. Ключ лежал у моих ног, холодный и тяжёлый.

– Что это значит? – спросил Иван, подходя ближе.

Я поднял ключ, повертел в пальцах. На его поверхности были выгравированы символы – те же, что на приборах в диспетчерской. Они казались знакомыми, будто я видел их когда-то давно, но не мог вспомнить, где.

– Не знаю, – ответил я. – Но думаю, это наш единственный шанс разобраться.

Иван посмотрел на меня, потом на ключ. В его взгляде читался вопрос, который он не решался задать: «А если это ловушка?»

Я и сам не знал ответа. Но выбора не было. Мы стояли на краю неизвестного, и назад пути не существовало.

Глава 7. Пустой город

Я шёл по взлетной полосе и каждый шаг отдавался в ушах непривычно гулко. Воздух словно сгустился, обрёл вес и плотность, будто я пробирался сквозь вязкий сироп. Пахло металлом – не свежим, сверкающим, а старым, покрытым патиной, с привкусом ржавчины и забытья. Иван держался рядом, его дыхание было прерывистым, будто он боялся вдохнуть слишком глубоко, словно этот воздух мог оказаться ядовитым.

Здания аэропорта в отдалении выглядели… неправильно. Не то чтобы они были разрушены – нет, линии оставались чёткими, поверхности гладкими. Но их геометрия была вывернута наизнанку. Окна располагались там, где их быть не должно: одно – почти у самой земли, другое – под острым углом, будто повисло в воздухе. Крыши изгибались, нарушая все законы гравитации, а двери, казалось, вели не внутрь, а куда-то в иное измерение.

– Где все? – прошептал Иван, и его голос прозвучал слишком громко в этой оглушающей тишине.

Я не ответил. Просто не знал, что сказать. Вокруг не было ни души – ни пассажиров, ни работников аэропорта, ни даже бродячих собак или ворон. Ни звука, кроме нашего дыхания и стука сердец. Ни движения, кроме едва заметного колыхания воздуха, будто пространство само по себе пульсировало, дышало.

И тогда они появились.

Сначала я подумал, что это иллюзия, игра света. Но фигуры становились всё чётче, выплывая из-за углов зданий, выходя из дверей, которые, казалось, никуда не вели. Люди. Много людей. Они двигались медленно, словно пробуждались от долгого сна, каждый шаг давался им с усилием, будто они преодолевали невидимое сопротивление.

Их одежда… Она была странной. Не старомодной – нет, скорее, собранной из лоскутов разных эпох. Один мужчина был в пиджаке XIX века, но с пластиковыми застёжками из будущего. Женщина шла в платье, сшитом из кусков разноцветной ткани, будто её наряд создали из обрезков разных костюмов. Кто-то носил кроссовки, но они были сделаны из материала, напоминающего чешую. Всё это выглядело так, будто кто-то взял тысячи образов, перемешал их и выдал людям случайные комбинации.

Но самое пугающее было не в их внешности. А в том, как они себя вели.

Один из мужчин, высокий, с резкими чертами лица, заметил нас. Он остановился, прищурился, а затем шагнул вперёд и выкрикнул что-то грубое, резкое, слова звучали как удары. Иван вздрогнул, инстинктивно отступив назад. Но окружающие… они заулыбались. Закивали головами, будто услышали нечто невероятно приятное. Кто-то даже похлопал в ладоши, словно это был комплимент.

– Это… это нормально? – спросил Иван, его голос дрожал.

Мы решили попытаться заговорить с местными. Первый человек, к которому мы обратились, был пожилой мужчина с седыми волосами, заплетёнными в косу. Его одежда напоминала смесь монашеской рясы и рабочего комбинезона. Он посмотрел на нас без удивления, будто наше появление было чем-то само собой разумеющимся.

– Вы… вы понимаете нас? – спросил я, стараясь говорить чётко.

Он кивнул.

– Да. Ваш язык… он звучит странно, но я понимаю.

– Что происходит? Где мы? Почему здесь так… необычно?

Мужчина улыбнулся, но в его глазах не было тепла.

– Вы в Перевёрнутом городе. Здесь всё иначе. То, что вы считаете правильным, для нас – ошибка. То, что вы называете добром, для нас – слабость.

Я попытался подобрать слова, чтобы объяснить, что мы не понимаем их правил, но он перебил меня.

– Не пытайтесь искать логику. Её здесь нет. Или, вернее, она другая. Вы должны принять это или уйти. Но уйти… – он замолчал, будто подбирая нужное слово, – …не так просто.

Мы с Иваном переглянулись. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты. Я знал, что он думает о том же, о чём и я: как выбраться отсюда? Но прежде чем я успел задать этот вопрос, мужчина продолжил:

– Если хотите выжить, учитесь. Учитесь говорить то, что нельзя говорить. Молчать там, где нужно кричать. Быть грубыми, когда хочется быть добрыми. Здесь вежливость – признак слабости. Извинения – позор. Хамство – доблесть.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна протеста. Это было неправильно. Абсурдно. Но в то же время я понимал: если мы хотим разобраться в этом месте, придётся играть по их правилам. Хотя бы немного.

Мы пошли дальше, вглубь города. Улицы были пустынны, но время от времени нам встречались люди. Они смотрели на нас с любопытством, но не враждебно. Скорее, с интересом, будто мы были диковинными зверями в зоопарке.

Одна женщина, одетая в платье из переплетённых лент, остановилась перед нами и громко сказала:

– Вы уродливы. Ваши лица – как трещины на стекле.

Иван вздрогнул, но я вспомнил слова старика и ответил:

– Спасибо. Ваши слова – как музыка.

Женщина расплылась в улыбке, кивнула и пошла дальше, будто мы только что обменялись самыми тёплыми комплиментами.

– Это безумие, – прошептал Иван. – Как можно жить в мире, где оскорбления – это похвала?

– Мы не в нашем мире, – ответил я. – Здесь всё по-другому. И если мы хотим выжить, придётся привыкнуть.

Мы зашли в небольшое здание, которое напоминало кафе. Внутри было несколько человек, они сидели за столиками и разговаривали, их голоса звучали резко, почти агрессивно. Но на лицах были улыбки.

Я подошёл к стойке и сказал бармену – мужчине с татуировками, покрывающими всё лицо:

– Дайте мне самую отвратительную дрянь, которую вы здесь подаёте.

Бармен расплылся в довольной улыбке.

– О, вы знаете правила! Сейчас будет самое лучшее, что у нас есть.

Он поставил передо мной стакан с жидкостью, которая переливалась всеми цветами радуги. Я сделал глоток. Вкус был ужасным – кисло-сладким, с металлическим привкусом, будто я пил расплавленные монеты. Но я улыбнулся и сказал:

– Восхитительно. Лучше я в жизни не пил.

Бармен хлопнул меня по плечу.

– Вы быстро учитесь. Может, у вас тут и получится выжить.

Иван смотрел на меня с ужасом, но я лишь подмигнул ему. Он нерешительно заказал то же самое. Его лицо скривилось, когда он попробовал напиток, но он выдавил из себя:

– Потрясающе. Просто потрясающе.

Люди за столиками зааплодировали.

Мы сели за свободный стол. Я чувствовал, как внутри растёт напряжение. Это место было ловушкой. Оно проверяло нас, ломало привычные шаблоны, заставляло отказываться от всего, чему нас учили с детства. Но в то же время оно манило. Было в нём что-то завораживающее. Что-то, что заставляло задуматься: а что, если наш мир – такой же абсурдный, просто мы привыкли к его правилам?

– Как долго мы здесь пробудем? – спросил Иван.

Я пожал плечами.

– Не знаю. Но пока мы не поймём, как отсюда выбраться, придётся играть по их правилам.

В этот момент дверь кафе распахнулась, и внутрь вошёл человек. Он был одет в чёрный плащ, который струился за ним, будто живой. Его лицо скрывала тень, но я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он медленно оглядел зал, его взгляд задержался на нас.

– Вот и гости, – произнёс он, и его голос звучал как скрежет металла. – Давно ждал.

Я хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Иван схватился за мой рукав, его пальцы дрожали.

Человек в плаще сделал шаг вперёд и я невольно сжался. Его плащ струился, будто был соткан из теней, а лицо по-прежнему скрывала тьма – ни черт, ни даже очертаний. Только глаза. Они светились холодным, нечеловеческим светом, словно две льдинки, в которых отражалась вся бесконечность этого перевёрнутого мира.

– Вы долго шли, – произнёс он, и голос его, похожий на скрежет металла по стеклу, пробирал до костей. – Я ждал.

Иван сжал мой рукав так сильно, что я почувствовал, как его пальцы дрожат. Я хотел ответить, но слова застряли в горле. Что сказать человеку, от одного взгляда которого мурашки бегут по спине?

– Кто вы? – наконец выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Он усмехнулся – или мне показалось? В этом месте даже эмоции могли быть обманкой.

– Я – тот, кто знает правила. И тот, кто их меняет.

– Зачем? – спросил Иван, и в его голосе прозвучала не только тревога, но и злость. – Зачем всё это? Этот город, эти люди… Почему здесь всё наоборот?

Человек в плаще медленно поднял руку, и тени вокруг него зашевелились, будто живые.

– Потому что мир не может существовать без противовеса. Там, где есть свет, должна быть тьма. Где есть добро – зло. Где есть вежливость – грубость. Вы пришли из мира, где всё упорядочено, где правила кажутся незыблемыми. Но вы не понимаете: порядок – это иллюзия. Хаос – вот истинная природа вещей.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна протеста. Это звучало как бред, как философия безумца. Но в то же время в его словах была какая-то жуткая логика.

– И что теперь? – спросил я. – Вы нас сюда привели? Зачем?

Он сделал ещё шаг, и теперь его лицо чуть прояснилось. Я увидел тонкие, почти прозрачные черты, глаза, похожие на два осколка льда, и губы, изогнутые в холодной усмешке.

– Не я вас привёл. Вы сами пришли. Этот город зовёт тех, кто сомневается. Тех, кто чувствует, что за фасадом их мира скрывается что-то большее. Вы искали ответы – и вот они. Но готовы ли вы их принять?

Иван резко выдохнул.

– Мы хотим вернуться.

Человек в плаще рассмеялся – звук был похож на звон разбитого стекла.

– Вернуться? А вы уверены, что ваш мир – это то, куда стоит возвращаться? Вы видели лишь одну сторону. Но что, если за вашей вежливостью скрывается лицемерие? За добротой – слабость? За правилами – пустота?

Я сжал кулаки. Он играл с нами, как кот с мышами, наслаждаясь нашей растерянностью. Но в его словах было что-то, что задевало за живое. Что-то, от чего нельзя просто отмахнуться.

– Вы говорите, что хаос – это истина, – сказал я, стараясь говорить спокойно. – Но разве хаос не разрушает?

– Разрушает, – согласился он. – Но и создаёт. Из хаоса рождается новое. Ваш мир слишком упорядочен. Он застыл. Здесь же… здесь всё движется. Меняется. Живёт.

Иван покачал головой.

– Это безумие. Мы не можем здесь остаться.

Человек в плаще склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то далёкому.

– А кто сказал, что вы останетесь? Вы можете уйти. Но для этого придётся заплатить.

– Что вы имеете в виду? – спросил я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

– Каждый выход имеет свою цену. Чтобы покинуть этот город, вы должны оставить что-то взамен. Что-то важное. Что-то… настоящее.

– Что именно? – голос Ивана дрогнул.

Человек в плаще улыбнулся – на этот раз по-настоящему. И в этой улыбке было столько холода, что у меня перехватило дыхание.

– Это вы решите сами. Когда придёт время.

Тишина повисла в воздухе, густая, почти осязаемая. Я чувствовал, как бьётся сердце, как кровь стучит в ушах. Что он имел в виду? Что мы должны оставить? Воспоминания? Чувства? Частицу себя?

– У нас нет времени на загадки, – сказал я, стараясь звучать твёрдо. – Скажите прямо: как нам вернуться?

Он медленно поднял руку, и тени вокруг него закружились, образуя вихрь.

– Всё просто. Вы должны пройти испытание. Доказать, что достойны уйти.

– Какое испытание? – спросил Иван.

– То, которое покажет, кто вы на самом деле. Без масок. Без правил. Без лжи.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Что это значит? Что он задумал?

– Если мы откажемся? – спросил я.

– Тогда останетесь здесь. Навсегда.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Я посмотрел на Ивана – его лицо было бледным, глаза широко раскрыты. Он тоже понимал: от этого человека не уйти просто так.

– Хорошо, – сказал я, с трудом проталкивая слова сквозь ком в горле. – Мы согласны. Какое испытание?

Человек в плаще сделал шаг назад, и тени вокруг него расступились, открывая проход в глубь кафе. Там, в темноте, что-то шевелилось. Что-то огромное, неясное.

– Идите, – произнёс он. – И помните: правда – это то, что вы не хотите видеть.

Мы переглянулись. Иван сглотнул, но кивнул. Я сделал первый шаг в темноту. Он последовал за мной.

Тьма обступила нас плотным кольцом, едва мы шагнули в проход. Казалось, сами тени тянулись к нам – прохладные, будто живые пальцы, скользящие по коже. Я невольно сжал руку Ивана, и он ответил крепким пожатием: единственный якорь в этом зыбком, вывернутом наизнанку мире.

– Куда мы идём? – прошептал Иван, и голос его дрогнул.

Я не ответил. Впереди, в глубине мрака, мерцал тусклый свет – не тёплый, как от лампы или костра, а холодный, сине-зелёный, словно отгнивающие водоросли в ночном море. С каждым шагом он становился ярче, но не рассеивал тьму, а лишь выхватывал из неё обрывки образов: то изогнутую арку, покрытую странными символами, то силуэт статуи с непропорционально длинными руками, то провал в полу, из которого поднимался пар с запахом озона.