статус: занята

В этот момент через зал проходил Алексей Громов, направляясь к группе топ-менеджеров. Его взгляд на миг встретился с её – и он едва заметно, не для окружающих, улыбнулся. Не начальнической, одобрительной улыбкой. А короткой, человеческой, чуть усталой. Как будто делился с ней знанием, как тяжело иногда быть самым умным в комнате.

Её сердце сделало нелепый, предательский кульбит. Она быстро отвела глаза к своей чашке, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.

«Не твоё», – жёстко продиктовала она себе, сжимая пальцы вокруг керамики так, что костяшки побелели. «Он – чужая мечта. А у тебя есть своя, пусть и немного разбитая о реальность. Иди и работай. Это всё, что у тебя пока осталось».

И она пошла обратно в зал, выпрямив спину, чтобы снова стать несокрушимой Ладой Крыловой. Но где-то глубоко внутри, под слоями целеустремлённости и воли, уже треснула тончайшая нить, та самая, что связывала её с мыслью, что её нынешняя жизнь – это и есть предел всех её возможных желаний.

Глава 6

Утренняя сессия завершилась, оставив после себя приятную умственную усталость и щемящее чувство пустоты, которое всегда наступает после концентрации. Коллеги расходились, договариваясь о встрече на обеде или у бассейна. Лада медленно собрала свои вещи, откладывая момент возвращения в номер. Она хотела тишины, моря, простора – всего того, что было полной противоположностью душному миру цифр и стратегий.

Но тишины не получилось.

В номере царил характерный полумрак и беспорядок, пахло спёртым воздухом и сном. Валера, бледный и помятый, сидел на краю кровати, только что поднявшись, и сонно тыкал пальцем в экран телефона, видимо, изучая меню ресторанов.

– О, жива, – хрипло бросил он, не глядя. – Я думал, ты уже на каком-нибудь закрытом брифинге для избранных.

Лада молча прошла мимо, поставив папку на стол. Она сняла пиджак, и её движения были точными, почти механическими.

– У всех сейчас свободное время до вечернего ужина, – сказала она, наконец. – Я хочу съездить в город. На набережную. Искупаться, наверное.

Валера фыркнул.

—Искупаться? Серьёзно? Лад, тут море как парное молоко, толпы туристов. Да и что там смотреть-то? Одно и то же.

– Я не была в Сочи пятнадцать лет, – тихо ответила она, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. – Хочу просто погулять. Без плана.

– Ну, гуляй, – он, наконец, поднял на неё глаза. В них не было ни интереса, ни желания составить компанию. Была лишь собственная озабоченность. – А у меня, вообще-то, дел по горло.

Лада невольно улыбнулась – горько и криво.

– Дел? В казино?

Он вспыхнул, вскочил.

– Не в казино, а… Я изучаю стратегию! Ты же не понимаешь в этом ничего. Вчера мне просто не везло, это статистика. А сегодня – мой день. Я чувствую. Это последний шанс отыграться и выиграть по-крупному. Представляешь, если я сорву куш? Мы могли бы…

– Мы могли бы что, Валера? – её голос прозвучал ледяно, и она сама удивилась его тону. – Купить новую машину, на которой ты будешь кататься с друзьями? Съездить на море, где ты опять будешь сутками пропадать за игровыми столами? В чём смысл твоего «куша», если ты ради него готов проиграть всё остальное? Проиграть меня?

Он смотрел на неё с искренним, обидчивым недоумением, будто она говорила на незнакомом языке.

– Ой, да что ты драму разводишь! Я же для нас стараюсь! Чтобы ты не пахала как лошадь, чтобы мы могли себе позволить… – он замялся, не найдя продолжения.

– Позволить что? – настаивала Лада, подходя ближе. Её карие глаза, обычно такие спокойные, теперь сверкали. – Тишины? Покоя? Внимания? Ты не стараешься для «нас», ты развлекаешь себя. И ты даже не видишь, что сегодня утром я снова вытащила нашу общую репутацию, пока ты отсыпался после «статистики»! Ты даже не спросил, как всё прошло.

– Да я знаю, что всё прошло отлично! Ты же всегда лучшая! – выкрикнул он, и в его голосе прорвалась та самая зависть, которую он так плохо скрывал. – Тебе всё мало, да? Моёго восхищения? Тебе нужно, чтобы весь мир лёг у твоих ног, включая твоего генерального директора, который на тебя смотрит, как…

Он запнулся, увидев, как резко изменилось её лицо. Он случайно, пьяной ухмылкой судьбы, попал в самую точку.

– Как? – прошептала Лада. – Договаривай.

– Да как на желанную женщину! – выпалил он. – И ты это видишь. И тебе это льстит. А я тебе, выходит, уже не нужен? Так, инвентарь устаревший?

В комнате повисла тяжёлая, звонкая тишина. Лада смотрела на него – на этого знакомого незнакомца с воспалёнными глазами и искажённым обидой лицом. Все иллюзии, все надежды «до лучших времён» с треском рассыпались в этом дешёвом номере отеля, пахнущем хлоркой от уборки и потерянными возможностями.

– Ты нужен мне, – сказала она тихо, скорее для себя, – как… старая рана. Которая всё чаще ноет, отвлекает и мешает жить.

Она развернулась, схватила сумку и вышла, хлопнув дверью так, что стекло в номере задребезжало. Она не плакала. В груди бушевал белый, холодный гнев, выжигающий всё начисто.

Она почти бежала по коридору, не видя ничего перед собой, и выскочила в холл, где царила прохладная, благопристойная атмосфера. Она едва не врезалась в чью-то высокую, подтянутую фигуру.

– Осторожнее.

Голос был низким, спокойным. Она подняла голову. Перед ней стоял Алексей Громов. Не в пиджаке, а в простых тёмных джинсах и светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами. В его руках был планшет и ключ-карта. Он смотрел на неё внимательно, оценивающе, заметив её сжатые кулаки, раздувающиеся ноздри, блеск невыплаканных слёз гнева в глазах.

– Простите, – выдохнула Лада, отступая на шаг и пытаясь взять себя в руки. – Я… не смотрела куда бегу.

—Не беда, – ответил он. Его взгляд скользнул по её лицу, в его глазах не было любопытства, но было понимание. Точное, почти хирургическое. Он видел не просто расстроенную сотрудницу. Он видел эту сцену, эту боль. – Похоже, вы решили не тратить время на отдых и устроили себе ещё один стратегический мозговой штурм. Только… с повышенным эмоциональным фоном.

Его слова не были насмешкой. Это была констатация. И в этой констатации было странное облегчение.

– Что-то вроде того, – горько улыбнулась она, отводя взгляд. – Неудачный переговорный процесс.

– С самым сложным контрагентом, – тихо добавил он. И дал паузу, будто позволяя ей решить, продолжать ли этот разговор. Потом спросил, глядя куда-то мимо неё, в окно: – Вы сказали вчера, что хотели посмотреть город. Удалось?

– Нет, – вырвалось у неё. – Не удалось.

Он кивнул,как будто так и знал.

—У меня как раз образовалось окно. Я собирался проехаться к морю, от звонков подальше. Если вам, конечно, не претит идея прогулки с генеральным директором, – он произнёс это с лёгкой, почти неощутимой самоиронией.

Лада замерла. Это была опасная территория. После только что случившегося, в её уязвлённом состоянии… Но альтернатива – вернуться в номер к Валере или бродить одной, пережёвывая обиду, – была в тысячу раз хуже.

– Мне не претит идея прогулки, – сказала она честно. – Только… давайте без разговоров о работе.

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.

—Обещаю. Только море, солнце и крики чаек. Если они, конечно, не напомнят вам о квартальных отчётах.

Он сделал шаг в сторону выхода, жестом предлагая идти. Лада, с бешено колотящимся сердцем, но с неожиданно обретённым спокойствием в душе, сделала шаг навстречу. Она оставляла позади душный мирок своих разочарований. Впереди было море. И человек, который, кажется, не боялся ни её успехов, ни её поражений.

Глава 7

Они вышли из прохладной скорлупы отеля в ослепительное, горячее объятие сочинского дня. И с первой же секунды Алексей почувствовал нелепое, ликующее чувство, будто выиграл в ту самую рулетку, за которой пропадал её жених. Судьба, этот капризный дилер, неожиданно подкинула ему этот шанс – несколько часов вне игры, вне правил, вне своих же собственных запретов.

Он решил, сознательно и дерзко, надеть сегодня шоры. Забыть про кольцо на её пальце. Забыть про того мятого мужчину в номере. Сегодня она была просто Ладой. Женщиной, вышедшей из отеля с разгневанно блестящими глазами, которой нужен был глоток воздуха. И он давал ей этот воздух. Весь.

– Итак, – сказал он, когда они свернули с шумной улицы в тенистую аллею, ведущую к морю. – Тур «Не-для-всех-от-Громова». Главное правило – никаких слайдов, KPI и обсуждения логистики. Нарушитель платит штраф в виде мороженого.

Лада улыбнулась, и это была первая за сегодня настоящая, не дежурная улыбка. Она расслабила плечи.

– Принимается. Хотя мороженое звучит как поощрение, а не наказание.

– Для трудоголиков – это именно наказание, – парировал он, ведя её дальше. – Расслабиться, получить удовольствие от простой вещи – для нас самая сложная работа.

Он повёл её не по набережной, забитой туристами, а по старым, менее людным улочкам, где воздух был гуще от запаха магнолий и влажного камня. Он показывал ей неприметную арку, где в пятнадцать лет продал свою первую рыбу. Рассказывал, как вон в том маленьком скверике они с друзьями, такими же амбициозными и голодными пацанами, строили планы о своём деле, попивая дешёвое пиво («Мы тогда думали, миллион – это предел мечтаний. Наивные»).

Он говорил о себе так, как не говорил, кажется, ни с кем за последние десять лет. Не Громов-директор, а Лёха – парень из провинции, который всего добивался сам и где-то в глубине души до сих пор немного тому парню удивлялся. Лада слушала, задавала вопросы, смеялась над его юношескими провалами, и он ловил её восхищённый, живой взгляд и чувствовал, как что-то холодное и вечно сжатое у него внутри начинает медленно, болезненно оттаивать.

Они сидели на камнях у маленького, почти дикого пляжа вдали от основных тусовок. Море шумело, солнце играло в её каштановых волнах, распущенных теперь по ветру. И в этот момент он, нарушив своё же правило «ничего личного», спросил:

—А вы, Лада, о чём мечтаете? Когда остаётесь наедине с собой, без графиков и планов?

Она задумалась, глядя на горизонт. И он увидел, как её лицо, такое сосредоточенное и сильное днём, смягчилось, стало удивительно молодым и немного грустным.

—Вы сейчас рассмеётесь, – тихо сказала она.

—Попробую сдержаться, – пообещал он, но в его голосе не было и тени насмешки.

—Я мечтаю о семье, – выдохнула она, словно признаваясь в чём-то постыдном. – О большом, шумном доме. О детях.

Сердце у Алексея ёкнуло. Он ожидал услышать о новой должности, о расширении филиала, о профессиональных вершинах.

—Детях? – переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

—Да. Я хочу… минимум троих, – она обернулась к нему, и в её карих глазах горела такая чистая, такая беззащитная надежда, что у него перехватило дыхание. – Чтобы было шумно, чтобы они ссорились из-за игрушек, бегали по утрам в нашу кровать. Чтобы пахло пирогами и красками, а не кофе и принтером. Глупо, да?

«Не твоё», – жёстко напомнил он себе. Но было уже поздно. Картина возникла перед ним с мучительной, болезненной чёткостью.

Трое детей. Девочка с её карими глазами и серьёзным взглядом, которую он будет учить играть в шахматы. Пацан-сорванец, на которого она будет смотреть со строгой улыбкой, пытаясь призвать к порядку. И самый младший, карапуз, спящий у неё на руках, пока она, усталая и прекрасная, будет встречать его дома…

Это была идеальная картина. Та самая, которую он, сам того до конца не осознавая, искал все эти годы. Сильная, умная женщина, которая хочет не просто быть рядом с сильным мужчиной, а строить с ним это общее пространство жизни. И дети – продолжение этой силы, этого ума, этой воли.

И тут мысленный луч в этой идиллической картине высветил не его лицо. А другое. Равнодушное, с утренней отечностью. И эти воображаемые, прекрасные дети – её глаза, её черты – внезапно обрели в его воображении чужие, размытые генетические черты. Не его.

Боль, которая сдавила ему горло и сердце, была настолько острой и физической, что он на миг закрыл глаза. Это было хуже, чем любая деловая неудача. Это было понимание, что ты видишь перед собой самое дорогое сокровище, самую желанную карту своего будущего, но она уже заштампована чужим именем. И ты опоздал. Опоздал всего на какие-то жалкие пять месяцев, на один неверный выбор, сделанный ею в момент усталости.

– Это не глупо, – наконец выдавил он, открыв глаза. Его голос был немного хриплым. – Это… самая амбициозная и важная цель. Создать мир. Вырастить людей. Куда сложнее, чем вывести филиал в топ.

Он посмотрел на неё, и его взгляд был теперь другим – не начальника, не попутчика по экскурсии. В нём была бездна нежности, сожаления и той самой, запретной боли.

—Трое детей… Им очень повезет с матерью.

Он встал, отряхнул руки, давая ей и себе время прийти в себя.

—Ладно, нарушитель. Вы заставили меня говорить о серьёзном. Теперь ваша очередь платить штраф. Два мороженых. Моё – пломбир в вафле. А ваше?

Алексей протянул ей руку,чтобы помочь подняться со скользкого камня. Она взяла её, и её пальцы были тёплыми и живыми в его ладони. Он держал её руку на секунду дольше, чем было необходимо, чувствуя подушечками пальцев твёрдый металл того самого кольца.

Он снова натянул на себя маску лёгкости, продолжил экскурсию, шутил. Но где-то глубоко внутри, в только что оттаявшей и вновь промороженной душе, бушевала тихая буря. Он увидел мечту. И понял, что она может навсегда остаться его несбывшимся сном и чужой реальностью.

Глава 8

Возвращение в отель было похоже на мягкое приземление из другого измерения. Шум города, смех, истории и та тихая, щемящая откровенность у моря остались за тяжелыми вращающимися дверями. В холле пахло дорогим паркетом, цветами и предстоящим официальным мероприятием. Реальность, со своими рамками и обязательствами, мягко, но настойчиво накрывала их с головой.

Алексей остановился у лифтов, его лицо снова стало маской вежливой, но непреодолимой дистанции.

—Спасибо за компанию, Лада. Это был… необычный и приятный перерыв в графике.

—Спасибо вам, Алексей Викторович, – ответила она, и имя-отчество прозвучало на этот раз чуть теплее, будто в него вплелась ниточка сегодняшней непринужденности. – За экскурсию и… за понимание.

Он лишь кивнул, и его взгляд на мгновение снова стал тем же – тёплым и человеческим. А потом дверцы лифта разъехались, и она скрылась в кабине, оставив его одного в мраморном вестибюле.

Лада поднялась в номер. Тишина. Беспорядок. Сумка Валеры валялась на том же месте. Его самого не было. Раньше это вызвало бы в ней тревогу, раздражение, потом гнев. Сейчас – лишь усталое равнодушие. Она не стала звонить, не стала искать. После того замечательного, живого дня, который подарил ей Алексей, она не хотела портить себе настроение. Не хотела снова погружаться в трясину обид и упрёков. У неё был прощальный ужин. Её последний аккорд на этой конференции.

Она приняла долгий душ, смывая песок и солёные брызги, и открыла шкаф. Её пальцы без колебаний нашли жёлтое платье. Шёлковое, цвета спелого абрикоса или нежного заката. Оно было простого кроя, но сидело на ней безупречно, подчёркивая стройность стана, теплоту кожи, перекликаясь с медовыми отсветами в каштановых волнах и делая карие глаза ещё глубже и ярче. Она надела босоножки на тонком, высоком каблуке, почти не стала пользоваться косметикой – только тушь, немного румян и лёгкий блеск. Сила была сегодня не в броской красоте, а в ощущении внутренней гармонии, которое она хотела сохранить.

Зал для ужина сиял хрусталём и серебром. Коллеги, преображённые вечерними нарядами, смеялись, обменивались впечатлениями. И когда Лада вошла, на неё обрушился шквал искренних комплиментов.

—Лада, вы прекрасны! Этот цвет – вам так идет!

—Не только отчёты покорять, но и так выглядеть – несправедливо!

—После вашей презентации и такого выхода – вам теперь в совете директоров место гарантировано!

Она улыбалась, благодарила, ловила на себе восхищённые взгляды мужчин и оценивающие – женщин. Но её собственные глаза, будто компас, искали в зале одного человека.

Он стоял у бара, беседуя с группой топ-менеджеров, в идеальном тёмном костюме, его лицо было напряжённым, почти угрюмым. Он кивал в ответ на реплики, но взгляд его был отсутствующим, будто смотрящим куда-то внутрь себя. Он заметил её – скользнул по жёлтому платью, на миг задержался на её лице, и в его глазах мелькнуло что-то сложное: признание её красоты, но и тень той самой боли, которую она уловила днём у моря. Затем он снова отвернулся к собеседникам, сделав глоток из бокала. Его отстранённость была таким контрастом всеобщему восхищению, что Ладе стало не по себе. Что-то было не так.

Ужин прошёл в лёгком, но натянутом для неё вакууме. Она слышала разговоры вокруг, но сама участвовала в них механически. Она видела, как Валера, наконец, появился – помятый, но принаряженный, – и устроился за дальним столиком с такими же, как он, любителями азартных развлечений. Он даже не попытался подойти.

А потом заиграла музыка. Не громкая, танцевальная, а та самая, лиричная и немного грустная мелодия, под которую хочется не отплясывать, а просто медленно кружиться, растворяясь в звуках. Пары начали выходить на небольшую паркетную площадку.

И вот он, Алексей, внезапно появился перед её стулом. Он не улыбался. Его лицо было серьёзным, почти суровым.

– Лада, – сказал он тихо, но твёрдо, перекрывая музыку. – Разрешите пригласить вас на танец. Последний танец перед отъездом. Как дань уважения… лучшему управленцу компании.

Это была не просьба. Это была почти что директива, но произнесённая таким тоном, в котором слышалась не сила власти, а сила какого-то глубоко личного, отчаянного желания. Она, не сказав ни слова, положила свою ладонь на его протянутую руку.

И он повёл её на паркет. Его рука легла на её талию уверенно, но без фамильярности, её рука опустилась на его плечо. Расстояние между ними было вежливым, но в нём ощущалась невидимое, магнитное притяжение. Они начали двигаться.

Он вёл безупречно, чувствуя каждый такт музыки. Но он не смотрел ей в глаза. Его взгляд был прикован к точке где-то за её плечом, челюсть напряжена.

—Вы сегодня… ослепительны, – прозвучали наконец, сквозь стиснутые зубы, слова комплимента, но голос был полон мрачной горечи.

—А вы… сегодня очень угрюмы, Алексей Викторович, – рискнула она.

Он на миг встретился с ней взглядом,и в его глазах бушевала буря.

—Угрюм? Возможно. Я сегодня совершил стратегическую ошибку. Дал себе послабление. Увлёкся… красивой перспективой. А хороший управленец знает: самая опасная ловушка – это желание того, что тебе не принадлежит и принадлежать не может.

Он сказал это прямо, без намёков, кружа её под грустные переливы саксофона. И каждое слово падало ей в душу тяжёлым, ясным грузом. Он говорил о ней. О них. О том, что было и чего не могло быть.

– Иногда, – прошептала она, глядя куда-то в область его воротника, – кажется, что единственное, что нам действительно принадлежит – это наши мечты. Даже если они… о чём-то недостижимом.

Он крутанул её, притянул чуть ближе на мгновение, и она почувствовала тепло его тела, запах дорогого парфюма и дикую, обузданную силу его отчаяния.

– Мечты – это роскошь, Лада, – сказал он ей прямо в ухо, и его губы почти коснулись её виска. – А мы с вами – люди, привыкшие к дисциплине. К выбору из возможного. К принятию реальности, какой бы горькой она ни была.

Музыка замедлялась, подходя к печальному, затяжному финалу. Он остановился, всё ещё держа её за руку. И наконец, посмотрел на неё – долгим, пронзительным, прощающимся взглядом, в котором была вся боль его неозвученного желания и вся твёрдость его решения.

—Спасибо за танец. И за день. Удачи вам… во всём. И с теми… тремя детьми. Искренне.

Он отпустил её руку, слегка, по-официальному поклонился и, не оборачиваясь, направился прочь из зала, оставив её одну посреди паркета под последние аккорды мелодии. Лада стояла, чувствуя, как жёлтое платье, минуту назад бывшее одеждой победительницы, теперь кажется просто тканью. А на пальце обручальное кольцо жгло кожу, как клеймо чужого, безрадостного выбора, который внезапно стал невыносимо тесен по сравнению с тем миром возможностей, что мелькнул перед ней и навсегда скрылся в дверном проёме.