Искупление кровью

Милана открыла глаза. Он стоял к ней спиной, глядя в окно. Плечи его были напряжены, рука безвольно висела вдоль тела, кровь стекала на пол.

– Леонид… – прошептала она.

Он не обернулся.

– Иди в комнату, Милана. Сейчас.

– Но твоя рука…

– Иди. Пока я не сделал что-то, о чём пожалею.

Она хотела возразить, но поняла – лучше уйти. Выскользнула за дверь и почти бегом направилась в свою комнату.

В комнате она рухнула на кровать. Сердце колотилось где-то в горле. Она видела его ярость, но она была направлена не на неё – на себя. Он разбил руку, чтобы не ударить её. И на шум прибежали люди. Они видели его таким. Впервые.

– Господи, – прошептала она. – Что я наделала?

Она смотрела на камеру, но динамик молчал. Свет не мигал. Только чёрный глаз смотрел равнодушно.

Вечером Клавдия принесла ужин. Она вошла, поставила поднос, и Милана заметила, что служанка смотрит на неё с новым выражением – не страхом, не тревогой, а чем-то похожим на уважение.

– Он разбил руку, – сказала Милана тихо. – Из-за меня. И Дмитрий с охранниками это видели.

Клавдия кивнула.

– Я знаю. Дмитрий перевязывал ему руку. Сказал, что такое впервые.

– Что такое?

– Он никогда не причинял себе боль. Никогда. И никогда не позволял никому видеть свою слабость. А сегодня его люди видели его разъярённым, окровавленным… из-за тебя.

Милана закрыла глаза.

– Это не то, чем можно гордиться.

– Это то, что показывает: ты ему небезразлична. Больше, чем кто-либо. И теперь все в доме это знают.

Клавдия вышла.

Ночью свет в комнате мигнул. Один раз. Коротко.

Милана села на кровати.

– Леонид?

Тишина. Потом динамик ожил.

– Я не должен был срываться. Прости.

Голос был глухим, усталым. Чувствовалось, что ему больно говорить.

– Ты не тронул меня, – ответила она. – Ты ударил стену.

– Потому что если бы я тронул тебя, я бы себе этого не простил.

– Твоя рука… сильно?

– Дмитрий перевязал. Заживёт.

Пауза.

– Ты можешь прийти? – спросила она.

– Не сегодня. Я не доверяю себе. И они… они теперь будут следить за мной иначе. Я показал слабость.

– Это не слабость. Это… человечность.

– Для них – слабость. Для меня – тоже.

Она молчала, не зная, что сказать.

– Милана, – позвал он вдруг.

– Да?

– Я не хочу тебя потерять. Но я боюсь, что однажды не сдержусь.

– Не сдерживайся. Просто будь со мной.

Долгое молчание. Потом свет мигнул дважды – тёплый, долгий сигнал.

Она легла и закрыла глаза, чувствуя, как внутри что-то меняется. Он не монстр. Он человек, который боится своей собственной тьмы.

И это было страшнее любой боли.

Глава 5. Право ходить по струне

Утро началось с тишины, но тишина была другой – не выжидательной, а тягучей, будто сам воздух в комнате застыл после вчерашнего.

Милана открыла глаза и первым делом посмотрела на потолок. Чёрный глаз смотрел в ответ, но за ним будто никого не было. Динамик молчал.

Она села на кровати, машинально сунула руку в карман джинсов. Расчёска была там. Всё ещё там.

Вчерашнее стояло перед глазами: его кулак, разбитый в кровь, охранники, ворвавшиеся в кабинет, его голос, полный отчаяния: «Иди, пока я не сделал что-то, о чём пожалею».

– Доброе утро, – сказала она в камеру, но голос прозвучал хрипло, неуверенно.

Тишина.

Она ждала. Минута, две, пять. Динамик молчал.

– Ты там? – спросила она тише.

Ничего.

Странное чувство – он не отвечал, но она знала, что он смотрит. Всегда смотрит. Но сегодня за этим взглядом чувствовалось что-то другое. Стыд? Боль? Страх?

Клавдия принесла завтрак через час. Она вошла, поставила поднос, и Милана сразу заметила, что служанка сама не своя – бледная, с красными глазами, будто не спала всю ночь.

– Клавдия, что случилось? – тихо спросила Милана.

Клавдия бросила взгляд на камеру, потом на Милану. Наклонилась, делая вид, что поправляет салфетку, и одними губами прошептала:

– Он не спал. Всю ночь сидел в кабинете. Дмитрий сказал, что он даже не дал перевязать руку до конца – сам всё делал.

– Он злится?

– Не знаю. Он молчит. Это хуже злости.

Она выпрямилась и быстро вышла.

Милана смотрела на закрывшуюся дверь. Он молчит. Впервые за долгое время – молчит.

Она подошла к камере, подняла голову.

– Леонид, – позвала она. – Я знаю, ты слышишь. Пожалуйста, ответь.

Тишина.

– Если ты злишься – скажи. Если тебе больно – скажи. Только не молчи.

Ничего.

Она опустилась на кровать, чувствуя, как внутри разрастается холод. Он отстранялся. Он уходил в себя. И это было страшнее любой его ярости.

День тянулся бесконечно. Милана пыталась читать, но буквы не складывались в слова. Ходила по комнате, смотрела в окно, снова садилась. Мысли возвращались к одному: он молчит.

К вечеру она уже не находила себе места. Подошла к камере.

– Леонид, – сказала она твёрдо. – Я не уйду. Я здесь. И я буду говорить, даже если ты молчишь. Потому что молчание убивает. Я это знаю.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

– Ты вчера разбил руку, чтобы не ударить меня. Ты сдерживал себя. Это не слабость. Это сила. Но ты боишься, что однажды не сдержишься. Я понимаю. Я тоже боюсь. Боюсь своих чувств, боюсь тебя, боюсь нас.

Пауза.

– Но если мы замолчим – мы потеряем всё. А я не хочу терять. Не после всего.

Динамик молчал.

Она вздохнула и отошла к окну.

Этажом выше Дубровский сидел в кресле перед мониторами. Его правая рука была замотана бинтами – кое-как, наспех. Он слышал каждое её слово. Видел, как она ждёт, как надеется, как не сдаётся.

Он сжал здоровую руку в кулак.

– Что ты со мной делаешь? – прошептал он.

Он хотел ответить. Хотел спуститься к ней, обнять, сказать, что всё хорошо. Но внутри сидел страх – тот самый, о котором она говорила. Страх, что однажды он не сдержится.

– Леонид Андреевич, – раздался голос Дмитрия из селектора. – Там Сергей и Алексей просятся поговорить. Насчёт вчерашнего.

– Пусть зайдут.

Сергей и Алексей вошли осторожно, будто в клетку к тигру. Оба старались не смотреть на замотанную руку.

– Леонид Андреевич, – начал Сергей. – Мы… насчёт вчерашнего. Если нужна помощь… ну, с ней… мы можем…

Дубровский медленно повернулся. В его глазах было что-то, от чего оба попятились.

– Вы можете? – переспросил он тихо. – Что именно вы можете?

– Ну, если она вас доводит… мы можем её припугнуть, чтобы знала своё место…

Дубровский встал. Медленно, тяжело. Подошёл к Сергею вплотную.

– Ты думаешь, я позволю тебе даже пальцем к ней прикоснуться? – спросил он, и голос его был тихим, но в нём звенела сталь. – Ты думаешь, я с кем-то делюсь?

– Леонид Андреевич, я не то хотел…

– Ты ничего не хочешь, – перебил Дубровский. – Ты хочешь жить. Поэтому запомни: она неприкосновенна. Для всех. Даже для меня. Особенно для меня.

Он отошёл к окну.

– Идите. И чтоб я больше не слышал таких предложений.

Сергей и Алексей вылетели из кабинета быстрее, чем вошли.

Дмитрий задержался на пороге.

– Леонид Андреевич, – сказал он осторожно. – Она ждёт вашего ответа. Уже несколько часов.

– Я знаю.

– Вы ответите?

Дубровский молчал долго. Потом кивнул.

Ночью свет в комнате Миланы замигал. Один раз. Два. Три.

Она села на кровати, сердце забилось чаще.

– Леонид?

Динамик ожил.

– Я здесь.

Голос был усталым, но тёплым.

– Я думала, ты ушёл.

– Я не могу уйти. Ты во мне.

Она улыбнулась в темноту.

– Твоя рука?

– Заживёт. Я не об этом хотел говорить.

– О чём?

Пауза. Потом он сказал:

– О том, что я боюсь. Боюсь себя рядом с тобой. Но ещё больше боюсь потерять тебя.

– Ты не потеряешь. Я здесь.

– Надолго ли?

– Навсегда.

Он усмехнулся.

– Ты не представляешь, как много для меня значат эти слова.

– Представляю. Потому что они значат столько же для меня.

Долгая тишина. Потом свет мигнул дважды – тёплый, долгий сигнал.

Она легла и закрыла глаза, чувствуя, как напряжение отпускает.

Он вернулся.

Глава 6. Тени прошлого

Утро началось с тишины. Милана открыла глаза и, как всегда, посмотрела на камеру. Чёрный глаз смотрел в ответ, но сегодня в этом взгляде ей чудилось что-то другое. Или это просто игра воображения?

– Доброе утро, – сказала она, глядя прямо в объектив.

Тишина.

Она ждала. Секунда, две, минута. Динамик молчал.

– Ты там? – спросила она тише.

Ничего.

Милана села на кровати, обхватила колени руками. Странное чувство – он не отвечал, но она знала, что он смотрит. Всегда смотрит. Так почему молчит?

Она встала, подошла к окну. За ним всё тот же заснеженный парк, идеальный и мёртвый. Но сегодня даже эта красота не отвлекала.

– Что случилось? – прошептала она в пустоту.

Ответа не было.

Клавдия принесла завтрак через час. Вошла, поставила поднос, и Милана сразу заметила: служанка сама какая-то странная. Бросает быстрые взгляды на камеру, на неё, снова на камеру.

– Клавдия, – тихо позвала Милана. – Что происходит?

Клавдия замерла, потом наклонилась ближе, делая вид, что поправляет салфетку, и одними губами прошептала:

– Он сам не свой. Со вчерашнего вечера. Что ты сделала?

Милана растерялась.

– Я? Ничего. Я просто… мылась. Спала.

Клавдия покачала головой, в её глазах мелькнуло что-то странное – не страх, а скорее понимание.

– Он смотрел на тебя. Всю ночь. Я видела свет в его кабинете.

Она выпрямилась и быстро вышла, оставив Милану в полном смятении.

«Он смотрел на меня. Всю ночь».

Милана подняла глаза к камере. Чёрный глаз молчал. Но теперь она знала – за ним кто-то есть. Кто-то, кто не спал всю ночь, глядя на неё.

– Зачем? – прошептала она. – Зачем ты мучаешь себя?

Тишина.

Она отвернулась и уставилась в окно. Снег всё падал, укрывая землю белым покрывалом.

Этажом выше Дубровский сидел в кресле перед мониторами. Он не спал всю ночь. Смотрел, как она спит, как ворочается, как что-то шепчет во сне. Смотрел и ненавидел себя.

Дмитрий вошёл без стука – он позволял себе это только в крайних случаях.

– Леонид Андреевич, вы просили документы по сделке.

– Положи на стол.

Дмитрий положил, но не уходил. Пауза затягивалась.

– Что-то случилось? – осторожно спросил он.

Дубровский молчал долго. Потом, не оборачиваясь, произнёс:

– Ты когда-нибудь чувствовал, что теряешь контроль над собой?

Дмитрий замер. Такого вопроса он не ожидал.

– Я… не уверен, что понимаю.

– Понимаешь. – Дубровский наконец повернулся. В его глазах было что-то, чего Дмитрий никогда раньше не видел. Растерянность? Стыд? – Она… она делает со мной то, чего я не могу объяснить. И это пугает меня больше, чем любой враг.

Дмитрий молчал, переваривая.

– Вы говорите о девушке?

– О ком же ещё?

– Что именно произошло?

Дубровский усмехнулся горько.

– То, что не должно было произойти. То, о чём я не могу забыть. И что будет повторяться снова и снова.

Он встал, подошёл к бару, налил виски.

– Ты свободен, Дмитрий.

Дмитрий понял: разговор окончен. Но выходя, он обернулся и сказал:

– Леонид Андреевич… может, это не слабость? Может, это то, что делает вас живым?

Дубровский не ответил. Он смотрел в темноту за окном, и в его руке медленно вращался стакан с виски.

День тянулся бесконечно. Милана пыталась читать, но буквы не складывались в слова. Ходила по комнате, смотрела в окно, снова садилась. Мысли возвращались к одному: что случилось? Почему он молчит?

К вечеру она уже не находила себе места. Подошла к камере, подняла голову и заговорила – громко, отчётливо:

– Я не знаю, что происходит. Но я чувствую, что ты рядом. Ты всегда рядом. Так почему молчишь?

Тишина.

Она уже хотела отвернуться, как вдруг динамик ожил.

– Ты хочешь, чтобы я говорил?

Голос был хриплым, уставшим, почти чужим.

– Да, – ответила она. – Я хочу.

Пауза. Длинная, тягучая.

– Я не могу, – сказал он наконец. – Потому что если я начну говорить, я не смогу остановиться.

– И что в этом плохого?

– То, что я скажу тебе правду. А правда… она может тебя испугать.

– Я уже испугана. Я в клетке. Чего мне бояться больше?

Он молчал так долго, что она решила – он ушёл. Но потом голос раздался снова:

– Того, что я чувствую к тебе.

Милана замерла.

– Что ты чувствуешь?

– Я не знаю. – В его голосе впервые прозвучала растерянность. – Я не знаю, что это. Но это сильнее меня. И это разрушает всё, что я строил.

– Любовь?

– Нет. – Он усмехнулся. – Любовь – это для слабаков. Это что-то другое. Болезнь. Одержимость. Ты вошла в мою кровь, и я не могу тебя вытравить.

Милана молчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

– Ты боишься этого? – спросила она тихо.

– Да. – Простой, честный ответ. – А ты?