Пепел и медь

Герда Грассо

Пепел и медь

"Она не навидела меня. Я хотел её.

Кто-то назвал бы это страстью.

Я знал: это война, в которой мы оба обречены проиграть".

– Роман Рубин

Пролог

Говорят, у каждого человека есть своя цена.

Я знал свою с детства. Я стоил ровно столько, сколько мог поднять, украсть, отнять, заработать. Ни цента больше.

В детдоме меня учили, что чувства – роскошь. Что нежность – это то, что показывают по телевизору, а в реальности есть только зубы, кулаки и умение вовремя прогнуться или ударить первым.

Потом были приёмные семьи. Четыре штуки за двенадцать лет. Каждая хотела меня «исправить». Сделать удобным. Ни одной не пришло в голову просто… любить.

К восемнадцати я понял главное: люди – это функции. Одни полезны, другие – нет. Женщины – это способ сбросить напряжение. Красивая картинка, тёплая дырочка, временное заполнение пустоты.

Я никогда не позволял себе привязаться. Ни к кому.

До неё.

Той ночью я возвращался с переговоров. Шёл дождь – холодный, октябрьский, из тех, что пробирает до костей. Я уже видел свой особняк, тёплый свет в окнах, когда заметил её.

Она стояла у ворот. Вцепилась пальцами в прутья так, словно это был последний якорь в жизни. Мокрая насквозь – волосы прилипли к лицу, платье облепило тело, делая её прозрачной в свете фонарей.

Я остановил машину. Опустил стекло.

И в ту же секунду понял: пропал.

Потому что она обернулась, и я увидел её глаза. В них была такая ненависть, такой огонь, что мне, промёрзшему до мозга костей, стало вдруг жарко.

Она не плакала. Она горела.

– Садись, – сказал я. – Промокнешь – сдохнешь от пневмонии раньше, чем успеешь отомстить.

Я думал, она пошлёт меня. Ударит. Развернётся и убежит.

Она села.

И с этого момента моя выстроенная, холодная, идеальная жизнь полетела в тартарары. Потому что пепел, в который я превращал всех, кто вставал на моём пути, начал смешиваться с медью – тёплой, живой, запретной медью её губ.

Глава 1. Айсберг

– Да пошли вы все к чёрту!

Лина швырнула трубку так, что та ударилась об аппарат, слетела с рычага и повисла, раскачиваясь на шнуре, как маленький маятник, отсчитывающий последние секунды её нормальной жизни.

Она сжала переносицу пальцами до боли, до белых пятен перед глазами. Третий звонок за утро. Третий отказ. Третье унижение.

– Соболезнуем, Лина Евгеньевна, но…

– Мы понимаем ваше положение, но…

– Возможно, вам стоит обратиться…

«Сосите, – подумала она. – Сосите все».

Дочь человека, который пять лет назад входил в сотню богатейших людей города. Дочь человека, чьи портреты печатали в деловых журналах. Дочь человека, который вчера выбросился из окна больничной палаты, потому что какой-то ублюдок отобрал у него всё.

Лина подошла к окну. Дождь барабанил по стеклу, стёкла плакали разводами. А напротив, через дорогу, сиял огнями особняк.

Его особняк.

Романа Рубина.

Трёхэтажный, в псевдоклассическом стиле, с колоннами и лепниной, которые стоили больше, чем она заработает за всю жизнь. Там, внутри, он сидел сейчас в своём кожаном кресле, пил коньяк и, наверное, улыбался.

Лина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Тонкая кожа лопнула, выступила кровь – алая, горячая, живая.

Она не помнила, как выскочила из дома. Просто вдруг оказалась на улице, под этим ледяным дождём, и бежала через дорогу, не глядя по сторонам, не слыша визга тормозов и возмущённых гудков.

Она вцепилась в прутья его ворот. Металл обжёг ладони холодом, смешиваясь с кровью.

– Выходи! – закричала она, глядя на тёмный кабинет на третьем этаже. – Выходи, мразь! Посмотри мне в глаза!

Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, стекал за воротник тонкими холодными струйками, полз по позвоночнику, заставляя дрожать.

– Выходи, трус! – её голос сорвался на визг. – Ты убил его! Ты!

Она била кулаками по воротам. Металл гудел. Кровь размазывалась по чёрной краске. Боль была приятной – она отрезвляла, не давала упасть в обморок от отчаяния.

Когда силы уже кончались, когда она готова была сползти по этим проклятым воротам на мокрый асфальт и просто лежать там, пока не замёрзнет насмерть, рядом остановилась машина.

Чёрный «Мерседес». Тонированные стёкла. Тихий звук опускающегося стекла.

– Садись.

Голос низкий, глубокий, с ледяными нотками, от которых по спине побежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом.

Лина медленно повернула голову.

В полумраке салона горел приглушённый свет. И в этом свете она увидела его.

Тот, чьё лицо она изучала по фотографиям в интернете последние два дня. Тот, кого она ненавидела каждой клеткой своего тела.

Роман Рубин.

Вблизи он оказался ещё страшнее. Не страшнее – опаснее. Потому что на фотографиях он был просто красивым мужчиной. А здесь, вживую, от него исходила такая волна силы, власти, хищной уверенности, что у неё подкосились колени.

Резкие скулы. Тяжёлая линия челюсти. Чёрные глаза, в которых не читалось ничего, кроме ледяного любопытства. Короткие тёмные волосы, чуть влажные – видимо, только что из душа. Идеально выбрит. Белая рубашка, расстёгнутая у ворота, открывающая ямочку на шее.

– Промокнешь – сдохнешь от пневмонии раньше, чем успеешь отомстить, – сказал он, даже не взглянув на неё.

Лина задохнулась. От ярости. От страха. От того, как этот голос прокатился по ней, задевая что-то глубоко внутри, что-то, о существовании чего она не подозревала.

– Ты… – выдохнула она.

– Я, – спокойно кивнул он. – Садись, я сказал. Долго мне держать дверь открытой?

Это было безумие. Чистое, абсолютное безумие. Садиться в машину к врагу, который уничтожил её семью.

Но ноги не слушались.

Лина рванула дверь и плюхнулась на пассажирское сиденье, мгновенно промочив дорогую кожаную обивку. В салоне было тепло, пахло кожей, кофе и его парфюмом – терпким, древесным, мужским. Тёплый воздух из дефлекторов ударил в лицо, контрастируя с ледяной кожей.

Она дрожала. Всё тело трясло крупной дрожью. Зубы выбивали дробь.

– Замёрзла, – констатировал он факт и нажал кнопку подогрева сидений.

Под её бёдрами начало разливаться тепло. Это было приятно. Это было неправильно – чувствовать приятное рядом с ним.

– Ты убил моего отца, – выпалила она, глядя прямо на его профиль.

Идеальный профиль. Греческий нос, чёткая линия губ, тяжёлый подбородок.

Роман медленно повернул голову. Вблизи его глаза оказались не просто чёрными – они были тёмно-карими, почти чёрными, с золотистыми крапинками, которые вспыхивали, когда свет падал под определённым углом. Взгляд тяжёлый, пронизывающий, от которого по коже бежали мурашки.

– Твой отец, – произнёс он раздельно, чеканя каждое слово, – убил себя сам. Я всего лишь забрал то, что принадлежало мне по праву.

– Лжец! – выкрикнула она, подаваясь вперёд.

В тесном пространстве машины она оказалась слишком близко к нему. Лина видела свои щёки, отражённые в его зрачках. Он не отстранился. Наоборот, его взгляд скользнул вниз, по её мокрым волосам, прилипшим к шее, по влажной блузке, прилипшей к телу, по дрожащим губам.

Лина вдруг остро осознала, как она выглядит. Мокрая насквозь, без макияжа, с красными от слёз глазами. Блузка прилипла к груди, просвечивая кружево лифчика. Джинсы обтянули бёдра, став почти чёрными от воды.

Его взгляд задержался на её груди на секунду дольше, чем следовало. Всего на секунду. Но Лина это заметила.

– Я никогда не лгу, – тихо сказал он. – Это слишком энергозатратно. Лучше молчать.

Он протянул руку. Лина дёрнулась, вжалась в сиденье, но он лишь убрал мокрую прядь волос с её лица, заправив ей за ухо. Кончики пальцев обожгли ледяную кожу – горячие, сухие, уверенные.

Прикосновение было коротким, но по телу Лины пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом.

– Зачем я тебе? – прошептала она, ненавидя себя за этот слабый, дрожащий голос.

Роман усмехнулся уголком губ. Усмешка вышла жёсткой, хищной.

– Ты похожа на волчонка, – сказал он задумчиво. – У которого отняли последний кусок. Мне интересно: ты укусишь или сдохнешь?

– Я буду кусаться, – выпалила она, сверкнув глазами.

– Посмотрим, – кивнул он и, резко дёрнув руль, вывернул машину на трассу.

– Куда мы едем?! – опомнилась Лина.

– Ко мне. Ты в истерике, без денег, без одежды и без плана. Я дам тебе ночлег. А завтра мы поговорим о том, что ты будешь делать дальше. Я предлагаю тебе сделку.

– Я не буду с тобой договариваться! – закричала она.

– Будешь, – отрезал он. – Потому что выбирать тебе не из чего. Либо ты слушаешь меня, либо идёшь ночевать на вокзал. Хочешь на вокзал? Там, знаешь, весело. Бомжи, наркоманы, алкаши. Тебя, такую свеженькую, раздерут в первую же ночь.

Лина замолчала. Горло сдавил спазм. Он был прав. Проклят, ужасен, но прав.

Она откинулась на сиденье, чувствуя, как жар от подогрева проникает в промёрзшее тело, растекается по ягодицам, по спине, по бёдрам. Рядом с ней сидел её личный дьявол, и от него пахло так, что кружилась голова.

Его пентхаус встретил их тишиной.

Лина ожидала увидеть что-то пафосное, кричащее о богатстве. Золото, мрамор, люстры. Вместо этого – холодный минимализм. Серый бетон стен. Чёрная кожаная мебель. Стеклянные столы. Ни одной картины, ни одной безделушки, ничего личного.

Только огромные панорамные окна, за которыми город мерцал огнями, размытыми пеленой дождя.

– Раздевайся, – сказал Роман, снимая пиджак.

Лина замерла.

– В каком смысле?

Он обернулся, посмотрел на неё с лёгким раздражением.

– В прямом. Ты мокрая до нитки, промочишь мне пол. Ванная там, – он кивнул в сторону коридора. – Вещи брось, служба уберёт. В шкафу найдёшь халат. Завтра привезут твои размеры.

– Откуда ты знаешь мой размер? – спросила Лина, чувствуя себя неуютно под его взглядом.

– Я знаю всё о тех, кого разоряю, – просто ответил он. – Сорок второй, третий размер груди, талия – шестьдесят четыре. Бельё предпочитаешь хлопковое, но иногда носишь кружево. Я угадал?

У Лины перехватило дыхание. Откуда? Откуда он, чёрт возьми, это знает?!

Он стоял перед ней в тонкой чёрной водолазке, обтягивающей широкие плечи и рельефные мышцы груди. Рукава закатаны до локтей, открывая сильные предплечья с выступающими венами. Освещение падало на него так, словно он позировал для фотосессии.

Лина сглотнула. Ненависть душила её, но тело предательски реагировало на эту брутальную, опасную красоту.

Она молча прошла в ванную.

Ванная комната размером с её бывшую квартиру. Чёрный мрамор, огромная душевая кабина с тремя лейками, джакузи, белоснежные полотенца. Зеркало во всю стену.

Зеркало отражало жалкое зрелище: бледная, мокрая мышь с красными глазами и синими губами. Мокрые волосы висели сосульками, блузка облепила тело, просвечивая кружево лифчика, соски затвердели от холода и торчали сквозь ткань.

Лина отвернулась от зеркала. Стянула с себя мокрую одежду, бросила на пол. Встала под горячие струи.

Вода обжигала, но это было приятно. Лина стояла, закрыв глаза, позволяя горячей воде стекать по лицу, по шее, по груди, по животу, между ног. Она пыталась смыть с себя этот день, эту боль, эту ненависть.

Но ненависть не смывалась.

Она думала о нём. О том, как он смотрел на неё в машине. Как его взгляд задержался на её груди. Как его пальцы коснулись её щеки.

«Ненавижу, – сказала она себе. – Ненавижу».

Но тело откликалось на воспоминания совсем не ненавистью.

Она выключила воду, замоталась в огромное махровое полотенце. В шкафу нашла халат – чёрный, шёлковый, мужской, размера на три больше, чем нужно. Запахнулась, чувствуя, как мягкая ткань скользит по коже.

Когда она вышла в гостиную, Роман сидел в кресле с бокалом виски. Он смотрел на неё в упор, не скрывая интереса.

Халат сползал с одного плеча, открывая полоску загорелой кожи. Волосы мокрыми прядями падали на плечи, тёмные, блестящие. Лина чувствовала себя обнажённой под этим взглядом, хотя ткань скрывала всё.

– Садись, – он указал на диван напротив.

Лина села. Халат распахнулся на бёдрах, открывая полоску ноги до середины бедра. Она быстро запахнулась, но поздно – он уже увидел.

– Я хочу работать на тебя, – вдруг выпалила она.

Роман поднял бровь.

– Отомстить изнутри? – усмехнулся он. – Смело. Но глупо.

– Я хочу вернуть долг отца. И вернуть дом, – твёрдо сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Я буду работать. Я закончила экономический. Я умная.

– Ты красивая, – перебил он, делая глоток виски.

Лина смотрела, как движется его кадык, как мышцы шеи напрягаются, когда он глотает. Она не могла отвести взгляд.

– Красивая и злая, – продолжил он, ставя бокал на стол. – Это опасная комбинация.

Он поднялся. Подошёл к ней. Навис сверху, заставляя запрокинуть голову. Лина вцепилась в подлокотники дивана, чувствуя, как от его близости перехватывает дыхание.

– Я возьму тебя на работу, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Но цена будет высока.

– Какая? – выдохнула она, глядя в его тёмные глаза.

Он медленно наклонился. Его губы оказались в миллиметре от её губ. Лина чувствовала жар его тела, запах виски и дорогого табака, тонкий аромат его парфюма. Сердце колотилось где-то в горле.

– Ты боишься? – спросил он.

– Ненавижу, – прошептала она.

– Это даже лучше.

И он поцеловал её.

Это не был нежный поцелуй. Это было вторжение, завоевание, битва. Его губы жадно впились в её – твёрдые, горячие, требовательные. Язык раздвинул её губы, проникая внутрь, пробуя на вкус, исследуя.

Лина дёрнулась, пытаясь оттолкнуть его, упёрлась ладонями ему в грудь. Под пальцами – твёрдые мышцы, жар тела, бешеный стук сердца. Его сердце билось так же часто, как её.

А через секунду она сама, повинуясь дикому, первобытному инстинкту, запустила пальцы в его ещё влажные после душа волосы и ответила на поцелуй.

Это было как удар током. Как прыжок с обрыва. Как первый глоток воздуха после того, как тонул.

Ненависть и желание – это одно и то же. Это огонь, который сжигает дотла.

Роман глухо зарычал, почувствовав её ответ. Его руки сжались на её талии, дёрнули вверх, приподнимая. Лина обхватила его ногами, чувствуя, как твёрдая ткань его брюк трётся о внутреннюю поверхность бёдер, как его возбуждение упирается ей между ног даже сквозь одежду.

Он рванул пояс халата. Шёлковая ткань распахнулась, обнажая её тело. Воздух комнаты обжёг разгорячённую кожу – грудь, живот, бёдра.

Роман оторвался от её губ и отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на неё.

Он смотрел жадно, голодно, не скрывая ничего.

Лина лежала перед ним полностью обнажённая, раскинувшись на чёрной коже дивана, и стыд мешался с пьянящим чувством власти – власти над его самообладанием. В его глазах горел такой голод, что это пьянило сильнее любого вина.

– Какая же ты… – прошептал он, и голос его сел, стал хриплым, низким.

Он опустился на колени прямо на пол перед диваном. Развёл её ноги, положив ладони на внутреннюю поверхность бёдер. Кожа горела под его горячими ладонями.

– Смотри на меня, – приказал он тихо.

Лина смотрела.

Он медленно наклонился и коснулся губами её колена. Поцеловал – легко, едва касаясь. Потом ещё выше, ещё, прокладывая дорожку горячих, влажных поцелуев по внутренней стороне бедра.

Лина выгнулась, закусила губу.

Он дразнил её. Мучил. Целовал там, где кожа особенно нежная, где пульс бьётся прямо под поверхностью. Поднимался всё выше, но останавливался у самого сокровенного места, дышал горячо, но не касался.

– Роман… – выдохнула она, не в силах больше терпеть.

– Что? – Он поднял голову. Губы влажные, глаза горят. – Скажи, чего ты хочешь.

– Ты знаешь.

– Скажи.

Она застонала, выгнулась, сама подаваясь бёдрами к его лицу. И тогда он усмехнулся – она почувствовала эту усмешку кожей – и наконец прикоснулся губами там, где она ждала.

Лина закричала.

Закричала в голос, потому что это было слишком. Слишком горячо, слишком остро, слишком. Его язык – влажный, умелый, настойчивый – проникал в неё, ласкал, дразнил, доводил до исступления. Она вцепилась пальцами в его волосы, прижимая к себе, не давая отстраниться, выгибалась, стонала, кусала губы до крови.