Соседи. Книга 2

Как вдруг до ушей донеслось: «Шмара!», и тут же – звон хлесткой, смачной оплеухи. Резко обернувшись, Егор на мгновение застыл с брезентом в руках.

– Ах ты гнида!

Это, пожалуй, последнее, что он запомнил. Метрах в десяти, у подъезда, над Ульяной, схватив ее за запястье, нависал озверевший, судя по перекошенной роже, Стриж. И орал пьяным матом что-то про лапшу. Егор особо не разобрал смысла, потому что в голове помрачилось мгновенно – по факту быстрее, чем он успел идентифицировать в этом ублюдке бывшего приятеля. Все, о чем успел подумать, так это о том, что… Да ни о чем. Еще через секунду Уля отлетела на землю. А еще через несколько Егор, игнорируя чужой перегар, тошнотворную кривящуюся ухмылку и лишенный всякой осмысленности взгляд, хладнокровно выбирал точку приклада. Челюсть, нос или под дых? Колени? Почки? Кадык? Пах?

«С левой».

Мгновение – и переносица, поддавшись, промялась под кулаком, миг – и по двору разнесся сдавленный стон: точеный профиль Стрижова только что таковым быть перестал. Ярость глушила, била по мозгам, и единственный вопрос, который Егор себе задавал, сидя на дезориентированном, потерявшем равновесие, но все еще пытающемся брыкаться Стриже, – это вопрос о том, почему не засадил по этой харе с колена. Впрочем, колени тоже пошли в дело: сейчас они с усилием вдавливали оба плеча поверженного врага в асфальт. Неприятные ощущения, он точно знает, но ничего, Вадик потерпит.

– Я тебя предупреждал, – наклонившись к обагренному уху, прошипел Егор. Из ноздрей Вадима, струясь по скуле и стекая к виску, сочилась кровь, а из уголков глаз – обильные слезы. Вестимо, перелом. – Предупреждал, что убью.

– Егор!

Ульяна. Где-то совсем близко, очень.

«Уйди!»

– Урод… – простонал Стрижов куда-то в пространство. Зрительного контакта он избегал. Трус.

– Малая, отойди, – голос дал хрипа, пальцы мертвой хваткой вцепились в чужую челюсть, вынуждая Вадима все-таки повернуть голову и смотреть в лицо. Взгляд уперся в слезящиеся глаза: – Ты как предпочитаешь умирать, Стриж? Быстро? Медленно? Очень медленно?

– С-сволочь ты!

Булькающий голос намекал: слова Вадиму не даются. Еще бы: когда захлебываешься в собственной крови, говорить вообще довольно проблематично. Мразь. Для пущего эффекта можно бы еще что-нибудь ему сломать, палец-второй например, но лежачего не бьют – это, к сожалению, раз. Стрижов, похоже, все-таки усвоил, что с «бро» шутки плохи, на данный момент закреплять пройденный материал необходимости нет, – это, увы, два. Ульяна крепко вцепилась в плечо, пытаясь оттащить, и мешает – три.

– Егор… Довольно… Хватит… Он все понял… – раздался за спиной умоляющий голос. Почувствовала, о чем думает.

Нормальная? Только что летела два метра, а сейчас просит пощадить этого ублюдка? Это еще предстоит выяснить, кто кому пощечину влепил. Резко развернувшись, Егор скользнул взглядом по бледным щекам. Нет, прилетело не ей, значит, била она. За дело! Вернулся к обидчику: тоже никаких следов. Может, Стриж во всех смыслах толстокожий?

– Травмпункт за углом, – резко поднимаясь с колен, безучастно наблюдая за попытками сплевывающего кровь Вадима встать на ноги, бросил он. Дождь усилился, потихоньку возвращая сознание и приводя в чувство. – Еще раз около нее тебя увижу, и разговор будет другим. На своих ногах не уйдешь.

Совсем другим разговор будет. Жестокость, с которой когда-то в его кругу могли бить провинившегося, не знала границ. И нет, Егор не был исключением. Он тоже дрался не на жизнь, а на смерть за право не подчиняться командирам и их прислужникам. Они там вообще друг с другом никогда не церемонились: могли сцепиться прямо на месте, могли забить стрелку или затаиться, выжидая подходящий момент. Дрались все: парни, девчонки, совсем малышня. Нос ломали ему – стулом. Носы ломал он сам – дважды за первые восемь лет жизни. Ломал руку в полтора раза толще его собственной. Одному из своих обидчиков организовал сотрясение мозга. Но отстали от него после случая с кипятком.

Просканировав пристальным взглядом мертвенно-бледную Ульяну и придя к заключению, что в целом она как будто в порядке, задержался на запястье, которое еще несколько минут назад сжимала чужая лапища. Не церемонясь, взял под локоть и поднял руку в пятно света. С кожи до сих пор не сошло раздражение – вот они, эти красные полоски и вмятины от ногтей, а значит, усилие Стрижом было приложено чудовищное. А она ведь даже не пискнула в тот момент. Шкурой почувствовав за спиной движение, развернулся и, схватив с какого-то хрена приблизившегося к нему Стрижа за грудки, с силой рванул на себя.

«Добавки захотел?!»

До ушей донесся треск рвущейся ткани и звон упавшей на асфальт цепочки. Наверное, металлическая нить предварительно больно врезалась в шею. Поделом. А тряпка на нем, судя по скромной нашивке, брендовая. Была ею.

Да еклмн, не интересно! Это чмо бухое даже сопротивление оказать толком не в состоянии. За Ульяну отметелить бы его до полусмерти! И отметелил бы, будь силы их сейчас равны.

– Еще раз – и тебе конец. Усек? – вглядываясь в Стрижова, угрожающе прохрипел Егор. – Вали!

Кое-как подавив в себе жгучее желание отшвырнуть Вадима прочь – так, чтобы вон до той тачки летел, как только что летела Уля, – толкнул в грудь и резко разжал пальцы.

– Заплатишь, – прогундел Стриж. Сплюнув, бывший приятель опустился на корточки и с задранной кверху головой кое-как нащупал на асфальте порванную цепочку. Свободная ладонь прикрывала нос, из которого, заливая дорогую футболку, до сих пор хлестало. – Это Bvlgari…

«Ты конченый…»

– Без проблем, – прикрыл глаза Егор, смиряясь с осознанием, что в этой жизни Вадима вряд ли что-то способно спасти. Его ценности – его несчастье. – Но знаешь… Сколько побрякушками дерьмо ни маскируй, все равно дерьмом нести будет. Подумай на досуге. Если есть чем.

– За все ответишь мне…

– Проваливай.

«Не доводи до реанимации…»

– Вадим, уходи, правда… – взмолилась Ульяна, неосмотрительно выступая из-за спины. Звенящий голос с потрохами выдавал ее волнение. Ну конечно: связалась на свою голову! Один – откровенный дебил, второй не вступает в переговоры, бьет сразу, первым. Так что, возможно, дебил не меньший. Нет, ну а как иначе? Или ты, или тебя. Или ты, или твоих. Подумалось о том, как вся эта живописная картина выглядит в ее глазах.

Выкинув в сторону левую руку, Егор вернул высунувшуюся Улю на место, за спину. Пусть стоит, где стояла. Просто на всякий случай.

– Все ответите… Ты тоже, – просипел Стрижов, уставившись за Егорово плечо.

«Что ты сказал?!»

– Молись.

Собственный голос он слышал словно со стороны. Если бы в то же мгновение его не обхватили сзади обеими руками, сегодня Стриж кончил бы плохо. Очень плохо кончил бы. Унесли бы Стрижа отсюда на носилках, как пить дать. Потому что чуть схлынувшая ярость поднялась вновь с демонической, сносящей все на своем пути силой, перед глазами поплыло, вдарило кровью по мозгам. Егор мутно видел цель и еще мгновение назад не видел к ней препятствий.

– Не надо… Он не соображает, что несет! – раздался сдавленный шепот. Шею обдавало теплым дыханием. – Ничего он мне не сделает, посмотри на него, он просто пьян.

Попробовал дернуться, вырваться, но захват у Ульяны оказался на удивление крепким. Железным. И в этом захвате сжирающее сознание бешенство вновь начало потихоньку сходить на нет. Она там прерывисто, часто дышала, Егор лопатками и позвонками чувствовал каждое движение ее грудной клетки. Замереть и не двигаться – вот все, чего сейчас просила душа. Стоять так…

«Может же, когда хочет…»

– Вадим, если ты сейчас не уйдешь, – зазвучал вдруг тихий, но неожиданно уверенный голос, – я напишу заявление в полицию. О том, что Вадим Анатольевич Стрижов 19 августа в 22.43 угрожал физической расправой сразу двоим. Ты меня слышишь? Если только у меня появится основание думать, что мне или ему действительно что-то грозит, я туда пойду! Не сомневайся, я это сделаю. Привлеку соседей в свидетели. И непременно заявлю про состояние алкогольного опьянения, будет тебе отягчающее обстоятельство. Так что просто уходи. Молча. Пока я не приняла твои слова всерьез.

«Фига се…»

Обрисованные Улей перспективы Стрижова явно не обрадовали: он как-то сник, словно бы потерялся. Перекошенное лицо в секунды преобразилось, отражая растерянность. Открыл было рот, но сказать еще что-то не успел.

– Молча! – повторила Уля свое требование. Руки ее по-прежнему двумя тугими лентами надежно оплетали ребра. Хватка чуть ослабла, лишь когда Вадим, пошатнувшись, все-таки развернулся к ним спиной.

– Травмпункт в соседнем доме. Направо тебе, – бросил во всклоченный затылок Егор. В ответ прилетел вскинутый в воздух фак.

«Ну, как знаешь…»

Сейчас Вадику еще все равно: бухой, дезориентированный и оглушенный, он не чувствует боли, и залитый спиртом мозг наверняка уже решил, что хозяин относительно легко отделался. Скорее всего, в момент удара Стриж слышал в голове щелчок или звук, похожий на треск арбуза, и все на этом. Но еще минут десять-пятнадцать, и пойдет отек, а вместе с отеком придет она – острая, дикая, стреляющая в голову, невыносимая боль. И тогда в этот двор он вернется. За помощью.

За спиной послышался протяжный прерывистый вздох, и руки отпустили. Ульяна отстранилась, сделав шаг или два назад. Движение отозвалось внезапным холодом, пронзившим от макушки до пят, а водичка с неба добавила ощущений. Возможно, только что Уля уберегла его от пятнадцати суток в обезьяннике или чего похуже. Если бы не она, за последние свои слова Стриж бы ответил сполна. Сам бы уже точно с земли не поднялся.

Передернув плечами, поежившись, Егор делано спокойно произнес:

– Пошли, малая. А то там теть Надя уже, наверное, с ума сходит.

– Мамы, может, еще и нет, – только что звучавший уверенно, ее голос поник, зашуршал и задрожал. Ясно: вся эта ситуация действительно выбила Ульяну из колеи, а случившееся минутами ранее было всего лишь устроенным для Стрижова представлением. – Ее сегодня в театр пригласили.

«Фига се, дубль два…»

* * *

– Спасибо, опять из передряги меня вытащил, – пробормотала Уля. Прислонившись к стенке лифта и занавесившись копной волос, она изучала мыски собственных кед, а он – красивый косой пробор. Продемонстрированный у школы и во дворе боевой настрой соседки сменился апатией как по щелчку пальцев. И такое стремительное изменение состояния слегка удивляло: обычно девочкам нужно больше времени, чтобы успокоиться и выровняться. Хотя, возможно, прямо сейчас она просто себя держит: ходящие вверх-вниз плечи намекают, что эмоции все еще живы. Может, не справится и попозже ее накроет, кто знает?

Плохо.

«Опять вытащил»? Егор еле удержался, чтобы в ответ не хмыкнуть. Честно говоря, вопрос «вытаскивать или нет» не стоял никогда. Маленьких и слабых обижать нельзя – это первое. За мелких он впрягался всегда и иногда за это расплачивался. Ну а второе: пусть Ульяна уже не маленькая и, как внезапно обнаружилось у подъезда, вовсе не слабая, он все еще готов перегрызть глотку любому, кто посмеет поднять на нее руку, угрожать или мешать свободно дышать любым другим образом. Об этом вспомнилось вдруг, еще когда Вадиму только в голову взбрело к ней подкатить. Это отчетливо ощущалось каких-то пять минут назад. И до сих пор отдается в груди. Может, потому что она – единственная ценность, которая у него здесь осталась. Пусть и концерты иногда устраивает, и куксится, и ножкой топает.

Зато не скучно.

Не успел рта раскрыть, как двери лифта разъехались, предлагая пассажирам выметаться вон. Вышедшая в коридор молодая соседка, въехавшая в девятую квартиру в начале лета, пересеклась с ними взглядами и приветливо улыбнулась. Егор сдержанно кивнул в ответ.

– Я знаю, что поднимет тебе настроение, – пропустив Ульяну вперед, бросил он ей в спину. Ну не хочется! Просто не хочется отпускать человека. Да, пять минут погоды не сделают, и вообще: если четырнадцать лет оно смогло подождать, то уж до завтра-то точно подождет, но…

Не-а, не подождет.

Сейчас он ее встряхнет.

Нашел повод.

Обрадовался.

Фигня какая-то.

– Да?.. – не оборачиваясь, выдохнула Уля. Ощущение складывалось такое, что из нее за полминуты разом всю энергию высосали. Казалось, пальцем тронешь, она и рассыплется. – Вряд ли что-то способно мне его сейчас поднять.

«Вот и проверим».

– Спорим на… – «Блин, ну не на щелбан же с тобой спорить? Что вообще с тебя теперь взять, женщина?» – …на Коржа? – быстро нашелся Егор. – Только сначала проверь, дома мать или нет? Если дома, то лучше завтра. В минуту мы не уложимся.

У самой двери Уля развернулась и таки уставилась на него с легким прищуром. Еще ничего не ответила, но он уже знал точно: повелась. Ну, как обычно тут все, ничегошеньки не меняется: в штиль и в бурю, при свете солнца или луны, заведенная, спокойная, подавленная, обессиленная – всегда! – всегда поведется.

– Ну… Ну, спорим, – гремя ключами, флегматично отозвалась она. Пока возилась, он отпер собственную квартиру, и под ноги с приветственным мяуканьем тут же вывалился кошак. Ульяна даже головы не повернула – ноль реакции.

«Проиграешь…»

Нет, сомнений у Егора не было никаких: равнодушной Уля точно остаться не сможет, и скрыть это у нее не выйдет, пусть на кону аж лавры победителя. Уши уловили поворот ключа в верхнем замке. Значит, никого.

– Верхний закрыт, – через секунду озвучила его догадки Ульяна. Их квартира встретила хозяйку темнотой. – Ма-а-а-м?..

Темнотой и звенящей тишиной.

– Кто-то загулял… – оборачиваясь к нему, с взаправдашней растерянностью в голосе протянула она. – Вот как мне выговаривать, это пожалуйста, сколько угодно. Как самой ночью с кем-то шляться, так это…

– Это другое, – фыркнул Егор, про себя отмечая, что отсутствие теть Нади обоим на руку. Во-первых, никто не слышал и не видел из окна разборок со Стрижом, а значит, и разнос Ульяне никто не устроит. Во-вторых, Кто-то сверху, если Он все-таки существует, о чем Егор лично начинает задумываться все чаще, сегодня милостиво решил подарить своему горе-подопечному еще немного времени рядом. – Ну?

– Сейчас, я ее наберу только. Странное что-то… Не похоже на нее.

Уже спустя полминуты все выяснилось: оказывается, теть Надя только-только в такси загрузилась, а значит, у них есть плюс-минус полчаса. Взрослые люди, Господи…

– Нормально?! Такая довольная, словно казино ограбила, – озадаченно нахмурилась Уля. – Ну, что там у тебя?

– Ничего такого, малая. Сейчас увидишь.

Собственная квартира встречала не только темнотой и тишиной, но и бардаком, про который Егор за полный день на фотосъемках успел забыть напрочь. Последние недели его жизнь – это один сплошной бардак. Видимо, внутренний хаос находил отражение во внешнем, иначе эту трансформацию пространства не объяснить.

Все покатилось по наклонной после встречи с Андреем. Егор мог бы сопротивляться куда активнее и вести себя с бывшим приятелем много бесцеремоннее, но руки связывала внезапно проснувшаяся совесть. Дрона толкала навстречу память, всплывшие на поверхность чувства, которые не хотелось ранить: все же Егор знал, каково оно – одному. А Андрюха здесь крутился совершенно один, Новицкую, зная ее характер, в расчет пока можно не брать. И вот приятель время от времени объявлялся в мессенджере потрепаться и уже несколько раз предлагал потусить. А Егор искал и находил дела и отмазки, чувствуя, как внутри набирает скорость несущийся под откос поезд. По крайней мере, именно так оно ощущалось.

Нет, он не желал возвращения к прошлому. Не желал вновь видеть Дрона: один взгляд на него поднимал на поверхность воспоминания. Они проявились яркими, пестрыми красками, обросли забытыми, казалось, подробностями и деталями, расцвели в голове пышным цветом, капали на сердце соляной кислотой. Они множились в клетках метастазами, захватывая все новые территории. Все, что он упрямо стирал из памяти двадцать два года, вернулось одномоментно – с появлением Андрея. Ворвалось в ночи кошмарами, захлестнуло мощным приливом страха разоблачения: теперь без мыслей о том, что будет, если Андрюха не удержит язык за зубами и проболтается Новицкой, не проходило и дня. Казалось, прошлое и страх потихоньку начали высасывать из него жизнь, по крайней мере, силы на поддержание вокруг себя порядка вдруг кончились. Весь ресурс оказался брошен на внутреннюю борьбу.

Егор надеялся, что со временем и с этим справится, смог же когда-то. Все успокоится, Дрон не трепло, никому ничего не скажет, именно это тайное им и останется, воспоминания вновь поблекнут. Но пока… Пока вокруг себя, на подступах к душе, он вновь ощущал мглу.

Если бы не Ульяна, эта мгла, этот вакуум проникли бы внутрь, затопили до краев, без остатка. Черт знает, как оно работает, но вот она стоит за спиной, и темная пустая квартира уже не кажется пустой и темной. Уже не кажется, что ты один. Ты не один.

– Извини, тут бедлам, – включая в коридоре свет, произнес Егор. Он не столько извинялся, сколько озвучивал факт. – Можешь закрыть глаза и идти в комнату, все там.

Уля удивленно оглядела заваленную барахлом прихожую, опустила глаза на брошенный посреди прохода рюкзак с фототехникой, кинула короткий взгляд чуть наискосок, в сторону кухни, и в замешательстве уставилась на него.

«Что это с тобой?» – читалось в глазах.

«Шторм…»

– Нет времени, много дел, – соврал Егор не моргнув глазом.

В принципе, поверить в это можно: он действительно стал реже бывать дома. В попытке как-то гасить становящуюся все более невыносимой ломку, а заодно и освободить голову от мыслей об Андрее, прибегнул к проверенному способу: снова стал искать себе занятия. Работа – небо – скорость – работа. База – поля – дорога – база. Съемки. Правда, если скрываться от прошлого с переменным успехом еще удавалось, то справиться с жесточайшей внутренней ломкой оказалось задачей невыполнимой. Все это сильно смахивало на бег по кругу от себя самого. И в конкретной точке этого круга раз за разом его ждал срыв. Вот прямо как сейчас. Доза. Очередная доза дает сил на новый рывок. Ну и смысл в этом беге? Ему просто необходимо наконец определиться, что мучительнее: сдаться ей на милость и жить с силами и выжигающим душу страхом потери или завязать, лишиться света, стать тьмой. Зато не бояться уже ничего.

Ответ не кажется очевидным.

– Врешь… – апатично отозвалась Ульяна, скидывая кеды и проходя в указанном направлении.

– Откуда такая уверенность? – удивился Егор вполне искренне.

Раздался глубокий вздох.

– По глазам читать умею.

«Я уже понял…»

– Да ну?

– Ну да… Но я терпеливая, Егор. Подожду. Может быть, ты сам захочешь рассказать. – «Нет». – Может быть, когда-нибудь, годам к семидесяти, твое доверие я заслужу, – встав посреди комнаты и окидывая блуждающим взглядом пространство, изрекла Уля в никуда. – Тебе будет семьдесят шесть, ты выйдешь из подъезда, пощуришься на летнее солнце, крякнешь, схватишься за поясницу, присядешь рядом на лавочку, повернешь голову и задребезжишь: «Знаешь, малая, давно думал тебе сказать… Вот, надумал! Слушай!»

Ярко-голубые глаза испытующе уставились прямо на него. Картина, которую Ульяна только что так живо нарисовала, вызвала невольную улыбку, и разливающееся тепло растопило и смыло оставшуюся после стычки у подъезда злость. Он совсем не прочь дожить до столь почтенного возраста. Ну, наверное, она права: в семьдесят шесть можно будет уже и расколоться. А еще ей явно не нравится «малая». Но что уж, эту привычку ему в себе не искоренить. Хотя…

Нет.

– Знаешь, малая, давно думал тебе сказать… Вот, надумал, слушай. Язва ты редкая, – ухмыльнулся Егор, проходя в сторону заваленного объективами рабочего стола. Нужное ему спрятано в углу, между столом и стеной.

– А я обопрусь на свою клюку, повернусь к тебе и отвечу: «Ну, наконец-то! Ну, тогда и мне есть что тебе сказать. Но не раньше, чем ты мне, ты первый», – пропустив подкол мимо ушей, как ни в чем не бывало продолжила Уля уже в спину.

«А вот это уже интересно. Хитрая лиса… И что же?»

Егор даже на мгновение забыл, куда и зачем шел. Развернулся к провокаторше и уперся взглядом в фактически непроницаемое выражение лица. Только огонь в глазах постепенно разгорался, снова незнакомый. Огонь в ее глазах постоянно разный, и этот он опять не узнает.

«Вот так, да?»

На его немой вопрос Ульяна попробовала ответить фирменной приторно-сладкой улыбкой, но этот раз вышло у нее натужно, вымученно как-то.

– Подождать нужно всего-то годиков сорок пять-пятьдесят, – делано равнодушно пожала она плечами. – И я все тебе скажу. Мне тогда уже точно все равно будет, меня будут заботить артрит и давление, а не всякие там… дедки. По рукам?

«А дедки заботить не будут, значит?..»

Егор склонил голову к плечу и чуть прищурился, пытаясь разглядеть зарытую собаку. Уля моментально сегодня зажигается. Еще пять минут назад в лифте вообще ничего не предвещало новых всполохов, но стоило попытаться обойти скользкую тему, и… И там, у школы, нечто похожее он видел. В чем дело? Очевидно, в нем. Ульяна злится, считает, что он ей не доверяет. Сама только что проблему и обозначила. Еще у школы она ее обозначила. Но вот же, тут точно что-то еще есть, заботит ее что-то. Голова его бедовая, видать. А голова его мало того что в принципе не лечится – в голове его рушатся представления о лично ему комфортных дистанциях и отношениях, – понимать хоть что-нибудь голова его отказывается и вот-вот треснет.

Но все-таки интересно, что она там для него припасла? Узнает лет через пятьдесят, видимо. Если доживет.

– Расслабься, – прерывая затянувшийся зрительный контакт, усмехнулась Ульяна. – Ты рискуешь спор проиграть. Заберу Коржика с собой. Где мое настроение?

Корж, который все это время путался под ногами, курсируя от нее к нему и обратно, в подтверждение Улиных слов протяжно мяукнул. Ульяна победно вскинула подбородок: мол, слыхал? Подхватив кошака, высоко подняла на вытянутых руках и промурлыкала:

– Ну что, колбаса? Все-таки идешь со мной!

С ракурса Егора Корж и правда напоминал длинную пушистую колбасу: казалось, в этом животном от кончика ушей до кончика хвоста весь метр наберется. В рыжем пухе утопали ее тонкие пальцы. Безвольно повиснув в руках своей хозяйки, кот совершенно не сопротивлялся, лишь локаторы свои мохнатые навострил и затарахтел как ненормальный.

Егор понял, что снова завис. Черт знает почему, но картина его гипнотизировала. От нее веяло домом, уютом и теплом. Человеческой добротой. Корж продолжал покорно болтаться в Улиных руках, мурчание усиливалось, две пары голубых глаз лениво жмурились. Между этими двумя царило полнейшее взаимопонимание. А ведь когда-то она с улицы его принесла – дикого тощего оборвыша. Егор смутно помнит, как по осени они втроем встретились в общем коридоре. Года три, а то и четыре прошло. Ульяна с мокрым трясущимся комком шерсти в шарфе зарулила от лифтов в тамбур, а он, не очень трезвый, как раз на выход намылился – дверь закрывал. Кажется, тогда, скользнув взглядом по найденышу в руках соседки, он совсем не удивился, подумал: «Ничего не меняется». А может, и ни о чем он не подумал, не уверен. И вот, пожалуйста: откормленный холеный рыжий кот висит тряпочкой и разрешает делать с собой все, что ей вздумается. Они там молча друг с другом общаются, видно же.

Ульяна кого хочешь может приручить.

Вибрация телефона в кармане привела Егора в чувство. Выудив гаджет на свет, пробежал взглядом по сообщению:

23:12. От кого: Колян: Деньги нужны в течение недели, десять дней край.

23:12. Кому: Колян: Ок.

– С тобой? Ну нет, это мы еще посмотрим, – ухмыльнулся Егор, возвращаясь к картине маслом. Наклонился к коробке, что почти две недели назад снял с антресолей и так и не вернул на место. Что-то сейчас точно будет, вопрос в том, что. Нужное ему лежало сверху, искать не пришлось.

«Вот твое настроение, прямо здесь».

На диван под раздавшийся шумный вздох полетели кассета и фотоальбом, а с тетрадью тот же номер он проворачивать не стал: это вещь чужая, ее. Тетрадь Егор достал осторожно, не слишком торопясь сразу показывать владелице. Развернулся, тут же пряча анкету за спиной, оперся о стол, сложил руки на груди и кивнул в сторону дивана:

– Падай.

Ульяна застыла посреди комнаты. С лицом ее за эти несколько секунд, что ему понадобились, чтобы вытащить из коробки вещи, случились метаморфозы. Выражение на нем уже кардинально поменялось, но все продолжало преображаться: относительное спокойствие сменяли осознание и растерянность. Глаза распахивались все шире, брови поднимались все выше. Взгляд метался от валяющихся на диване вещей к нему и назад, и с каждой секундой в нем обнаруживалось все больше и больше сухой воды: он становился все ярче, чуть больнее. Проступившие вдруг скулы, плотно сжатые губы… Егору даже подумалось, что, может, он неверно оценил возможные последствия? Недооценил значение этих вещей для нее самой? «Лучший друг»…