Он мне изменил, и я отомстила ему с его лучшим другом

Сона Скофилд

Он мне изменил, и я отомстила ему с его лучшим другом

Глава 1. День, когда я перестала быть женой

О том, что у моего мужа есть другая женщина, я узнала не в день измены.

Не в тот момент, когда он впервые снял с пальца обручальное кольцо перед чужой постелью. Не тогда, когда начал прятать телефон экраном вниз. Не тогда, когда стал задерживаться на работе дольше, чем позволяют даже самые жадные до денег контракты.

Я узнала об этом в день, когда он перестал бояться унизить меня открыто.

До этого я, как и многие женщины, жила в аккуратно выстроенной лжи. В той самой, где уставший муж – это просто уставший муж. Где раздражение объясняется проблемами в бизнесе. Где холод в постели – временный этап, через который проходят все пары. Где молчание за ужином – не пустота, а зрелость. Где женщина, если она умная, не устраивает драму, а сохраняет семью.

Я тоже сохраняла.

Сервировала стол, когда он возвращался поздно. Не задавала лишних вопросов. Училась угадывать его настроение по звуку ключа в замке. Понимала, когда нужно молчать, когда улыбнуться, когда исчезнуть из комнаты, чтобы не раздражать.

Я была очень удобной женой.

Наверное, слишком удобной.

В тот четверг я проснулась с тяжёлым чувством, будто ночью в моей груди кто-то оставил камень. За окном тянулся тусклый мартовский день. Воздух был влажный, серый, липкий. На кухне пахло остывшим кофе – Руслан опять ушёл рано и, как обычно, даже не убрал за собой чашку.

Я взяла её в руки и машинально провела пальцем по бурому следу на краю фарфора.

Странно, сколько мелочей остаётся от мужчины, который уже почти не живёт дома, даже если каждую ночь возвращается в эту квартиру.

Его рубашки в шкафу. Его бритва в ванной. Его запах на подушке. Его имя в документах на квартиру. Его фотография у меня в телефоне, где он улыбается так, будто никогда никого не предаст.

И ни одной настоящей близости между нами уже почти полгода.

Я сказала себе, что накручиваю. Что просто устала. Что надо съездить к маме, купить что-то красивое, записаться на массаж, заняться собой – этот набор советов женщины слышат всегда, когда их жизнь начинает рушиться, но никто не знает, как именно новая стрижка должна заклеить трещину в браке.

В тот день Руслан написал мне в одиннадцать утра.

Ужин сегодня у Воронцовых. Будь готова к семи. Нормально оденься.

Я перечитала сообщение три раза.

Не «пожалуйста». Не «дорогая, поедем вместе». Не «сможешь?». Только короткая команда, будто я не жена, а предмет интерьера, который надо вовремя переставить в нужный угол.

Раньше меня это злило.

Потом я привыкла.

А в то утро почему-то почувствовала, как внутри медленно поднимается что-то тёмное и густое. Не истерика. Не слёзы. Что-то другое. Что-то взрослее и страшнее.

Я долго выбирала платье. Не потому, что хотела понравиться Руслану. Эта потребность у меня умерла почти одновременно с нашим сексом. Просто в таких домах, как у Воронцовых, женщины всегда одеты не для себя. Они – часть мужского успеха. Доказательство стабильности. Дорогая рамка для чьей-то деловой биографии.

Я надела чёрное платье с открытыми ключицами, собрала волосы и долго смотрела на своё отражение.

Мне было тридцать четыре.

Я была красивой. Не девочкой – именно красивой женщиной. С лицом, в котором уже появилась глубина. С телом, которое ещё не предало. С глазами, в которых, если приглядеться, давно поселилась усталость.

Руслан редко теперь смотрел в эти глаза.

Он приехал за мной в начале восьмого. Даже не вошёл в квартиру – позвонил снизу и сказал:

– Спускайся, я жду.

В машине пахло его парфюмом и чужими сигаретами. Руслан не курил.

Я заметила это сразу, но ничего не спросила.

Он мельком глянул на меня, когда я села рядом.

– Нормально выглядишь, – сказал он.

Когда-то от его похвалы у меня теплело внутри. Теперь эта фраза прозвучала как оценка товара перед встречей с покупателями.

– Спасибо, – ответила я.

Он включил поворотник, вырулил на шоссе и всю дорогу говорил по телефону. О контракте. О поставках. О каком-то человеке, который «слишком много о себе думает». Я сидела рядом и смотрела в окно. Огни города растекались жёлтыми полосами по мокрому стеклу, и мне вдруг пришло в голову, что мы с Русланом давно уже похожи именно на это отражение – вроде рядом, но всё размыто, и ничего нельзя удержать рукой.

У Воронцовых, как всегда, было шумно, богато и душно.

Большой дом с панорамными окнами, мраморным полом и лестницей, по которой женщины спускались так, словно всю жизнь репетировали именно этот момент. Мужчины смеялись громче, чем надо. Женщины обнимались слишком нежно. Бокалы звенели, официанты скользили между гостями, запах дорогого алкоголя смешивался с тяжёлым ароматом духов.

Руслан почти сразу отпустил мою талию.

Я осталась одна у столика с закусками, пока он ушёл к своим партнёрам. Это была его обычная манера – привести меня как красивое доказательство своей нормальной семейной жизни, а потом забыть обо мне до конца вечера.

Я взяла бокал белого вина и сделала маленький глоток.

– Ты сегодня особенно тихая, – услышала я знакомый голос.

Я обернулась.

Максим.

Лучший друг Руслана.

Они дружили, кажется, всю жизнь – ещё со времён, когда у обоих не было ни денег, ни правильных часов на запястье, ни привычки говорить с людьми сверху вниз. Если Руслан за последние годы стал жёстче, суше и высокомернее, то Максим, наоборот, будто сохранил в себе что-то человеческое. Не мягкость – нет. В нём было много силы. Но не той силы, которая давит. Той, рядом с которой хочется выпрямиться.

– А ты, как всегда, наблюдательный, – ответила я.

Он скользнул по мне взглядом – спокойно, без липкости, без мужского самодовольства.

– С тобой всё в порядке?

Ненавижу этот вопрос.

Особенно когда его задаёт человек, рядом с которым хочется сказать правду.

– Конечно, – улыбнулась я. – А должно быть иначе?

Максим чуть наклонил голову, будто хотел рассмотреть меня глубже, чем позволяли приличия.

– Не знаю, – сказал он. – Но ты выглядишь так, будто уже ушла отсюда. Хотя ещё стоишь в комнате.

Я усмехнулась.

– Это очень поэтично для мужчины, который обычно разговаривает короткими предложениями.

– С тобой приходится стараться.

И вот тогда я впервые за долгое время почувствовала, что во мне ещё жива женщина.

Не жена Руслана. Не приложение к его фамилии. Не аккуратная хозяйка квартиры с хорошим вкусом. Не та, которая умеет молчать за общим столом и улыбаться чужим людям.

Женщина.

Живая. Замеченная.

Это было опасное чувство. И, наверное, именно поэтому я отступила на полшага.

– Иди, – сказала я. – А то твой лучший друг подумает, что ты меня соблазняешь.

Максим не улыбнулся.

– Он давно уже ничего не думает о том, что чувствуют другие люди.

Эта фраза вошла в меня острее, чем должна была.

Я хотела что-то ответить, но в этот момент в другом конце зала раздался женский смех – громкий, с тем особым переливом, которым смеются женщины, уверенные в своей власти над мужчиной.

Руслан обернулся на этот смех мгновенно.

Я заметила это первой.

Потом увидела и её.

Высокая блондинка в тёмно-зелёном платье стояла у бара, легко касаясь пальцами ножки бокала. Красивая. Не той хрупкой красотой, которую жалко, а уверенной, холёной, хорошо знающей себе цену. Руслан смотрел на неё слишком долго для случайного взгляда.

Слишком узнаваемо.

У меня внутри всё стало тихим.

Так тихо бывает перед ударом.

Максим тоже перевёл взгляд туда, куда смотрел Руслан. И напрягся.

Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но я заметила.

– Кто это? – спросила я, хотя уже знала: нельзя задавать вопросы, если боишься услышать ответ.

Максим медленно повернулся ко мне.

– Лера, давай не сейчас.

Не сейчас.

Значит, всё-таки было что.

Я почувствовала, как холодно стало пальцам, державшим бокал.

– Ты знаешь, кто это, – сказала я ровно.

Он молчал секунду лишнюю.

Этой секунды хватило, чтобы мир сместился.

Иногда женщине не нужны доказательства. Ни переписки. Ни фотографии. Ни чужие признания. Достаточно одной запоздалой паузы в ответе мужчины, который не умеет лгать плохо.

– Яна, – тихо сказал Максим. – Она работает с одним из его подрядчиков.

Я кивнула.

Даже улыбнулась.

Удивительно, как хорошо тело умеет играть нормальность, когда душа уже срывается с высоты.

– Понятно.

– Лера…

– Всё в порядке.

Максим сделал шаг ко мне, но я уже отвернулась.

Не потому, что хотела сохранить лицо. А потому, что если бы ещё секунду смотрела ему в глаза, то, возможно, унизилась бы прямо там. Не слезами. Хуже. Правдой.

Я пошла через зал туда, где стоял Руслан.

Он в этот момент разговаривал с каким-то мужчиной, но, увидев меня, раздражённо выдохнул – будто я отвлекла его от важного.

– Что?

Вот так. Даже без маски.

– Кто она? – спросила я.

Руслан нахмурился.

– Ты о чём?

– О женщине у бара, на которую ты смотришь так, как давно не смотришь на меня.

На секунду его лицо застыло.

А потом стало очень холодным.

– Ты сейчас серьёзно решила устроить сцену?

– Я задала вопрос.

– А я не обязан отчитываться перед тобой за каждый взгляд.

Я услышала, как рядом кто-то замолчал. Один. Второй. Разговоры вокруг не прекратились, но ближайший круг уже начал прислушиваться. Я знала эти вечера. Люди с хорошими манерами обожают чужие унижения – просто умеют делать вид, что не замечают их.

– Тогда ответь хотя бы на один, – сказала я. – Она твоя любовница?

Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, внезапно переставшего понимать правила игры.

И именно в этот момент я поняла страшное: Руслан не чувствует вины.

Ни капли.

Он чувствует только раздражение оттого, что я озвучила то, о чём должна была молчать.

– Следи за тоном, – произнёс он вполголоса.

– А то что?

– А то не позорь меня.

Меня.

Не нас. Не брак. Не ложь. Не его измену.

Его.

Я почувствовала, как у меня немеют губы.

– Я позорю тебя? – переспросила я.

– Да. Своей истерикой. Своими допросами. Своим видом женщины, которая забыла, где находится.

Его партнёр awkwardly отвёл взгляд. Чья-то жена рядом сделала вид, что ей срочно нужно поправить браслет. Яна у бара смотрела на нас прямо, не отводя глаз.

Она знала.

Она всё знала.

Руслан тоже это знал.

И всё равно продолжал.

– Поехали домой, – сказала я.

Это была последняя попытка спасти хоть что-то. Не брак – хотя бы моё достоинство. Уйти сейчас. Не дать ему добить меня при людях.

Но он посмотрел на меня с ленивым презрением и сказал фразу, после которой я перестала быть его женой.

– Если не умеешь вести себя прилично, можешь ехать одна.

Я не заплакала.

Не ударила его.

Не закричала.

Просто стояла и смотрела на человека, с которым когда-то делила постель, страхи, планы, ипотеку, тело, фамилию, молодость – и не узнавала его.

Наверное, в этот момент женщины либо ломаются, либо рождаются заново.

Во мне что-то умерло очень тихо.

Без красивой музыки. Без грома. Без трагедии.

Просто внутри стало пусто там, где ещё утром была боль.

– Хорошо, – сказала я.

Руслан уже отвернулся. Для него разговор был закончен. Он снова потянулся к своему бокалу, к своим людям, к своему вечеру, в который я больше не вписывалась.

Я развернулась и пошла к выходу.

Спина у меня была идеально прямой. Каблуки стучали по мрамору чётко, почти торжественно. Я чувствовала на себе взгляды. Жалость. Любопытство. Злорадство. Мужское облегчение. Женское узнавание.

Когда я почти дошла до двери, меня догнал Максим.

– Лера.

Я остановилась, но не повернулась сразу.

Если бы он коснулся меня тогда, я бы, наверное, развалилась на части.

– Давай я отвезу тебя, – сказал он.

Я медленно обернулась.

Он смотрел не как свидетель чужого позора. Не как друг Руслана, которого поставили в неловкое положение. Не как мужчина, которому неловко рядом с плачущей женщиной.

Он смотрел так, будто увидел, как меня ударили.

И не смог сделать вид, что ничего не произошло.

– Не надо, – ответила я.

Голос прозвучал спокойно. Даже слишком.

– Лера, ты сейчас не в том состоянии, чтобы ехать одна.

Я усмехнулась.

– А в каком я состоянии?

Он не ответил.

Потому что правильный ответ был бы слишком честным: в состоянии женщины, которую только что публично вычеркнули из собственной жизни.

– Я вызову такси, – сказала я.

– Я поеду за тобой.

Тогда я впервые подняла на него глаза по-настоящему.

– Зачем?

Он молчал пару секунд. Потом ответил очень тихо:

– Потому что хоть кто-то сегодня должен быть на твоей стороне.

Эти слова могли бы меня спасти.

Но в тот вечер они сделали хуже.

Потому что именно тогда, в холодном чужом холле, под светом дорогих ламп, среди запаха цветов и дорогого алкоголя, я вдруг поняла: страшнее предательства мужа может быть только одно.

Чувство, что тебя понял не он.

А другой мужчина.

И именно с этого всё началось.

Не с мести.

Не с желания согрешить.

Не с запретной страсти.

С унижения.

С пустоты.

С одного вечера, после которого я вышла из чужого дома уже не женой.

А женщиной, которой больше нечего терять.

Глава 2. Тишина после пощёчины

В такси я действительно не плакала.

Наверное, со стороны это выглядело странно. Женщина в чёрном платье, с прямой спиной, с аккуратным макияжем, который не потёк, хотя должен был, ехала через ночной город так, будто возвращалась не с собственного унижения, а с обычного скучного ужина. Водитель пару раз посмотрел на меня в зеркало, явно пытаясь понять, стоит ли включать музыку тише или, наоборот, сделать вид, что меня здесь нет. Я была благодарна ему именно за это молчание.

Телефон лежал у меня на коленях экраном вверх.

Он не звонил.

Не писал.

Не спрашивал, доехала ли я.

Не пытался сгладить. Не оправдывался. Не злился сообщением. Ничего.

Эта тишина оказалась страшнее любой грубости. Она означала не вспышку. Не случайную жестокость. А норму. Для Руслана было естественно, что я уехала одна после того, как он выставил меня дурой перед людьми, которые завтра будут жать ему руку и делать вид, что ничего не произошло.

Я смотрела на город за окном и вдруг очень ясно вспомнила наш первый год.

Тогда он звонил мне по пять раз за вечер. Мог приехать среди дня просто потому, что «соскучился». Тогда ему нравилось, что я смеюсь громко, что спорю с ним, что не прогибаюсь сразу. Он говорил: ты живая, Лера, с тобой не скучно. Когда именно эта живость стала его раздражать? Когда желание обладать превратилось в привычку пользоваться?

Я не заметила момента.

Наверное, женщины редко замечают это в нужную секунду. Всё происходит не сразу, а очень постепенно. Сначала мужчина начинает говорить с тобой чуть суше. Потом реже смотреть в лицо. Потом пропадает нежность, но остаётся бытовое партнёрство. Потом ты всё чаще выбираешь молчание, чтобы не портить вечер. Потом вдруг однажды ловишь себя на том, что уже не живёшь, а аккуратно обходишь острые углы чужого характера, чтобы не пораниться.

А потом наступает вечер, когда тебя режут по-настоящему.

Я вышла у дома и не сразу пошла внутрь. Подъездная дверь отражала меня тёмным стеклом – высокую женщину в длинном пальто, на каблуках, с идеально уложенными волосами. Снаружи всё было красиво. Даже достойно. Внутри – как после аварии, из которой вышел на ногах, но ещё не понял, какие кости сломаны.

В квартире было тихо.

Слишком тихо для места, где ещё утром я считала себя женой. Я сняла туфли, поставила сумку на консоль и вдруг почувствовала бессмысленную, почти детскую злость на порядок вокруг. На идеально выровненные книги. На ровные полотенца в ванной. На его рубашку, оставленную на спинке стула. На нашу общую жизнь, которая выглядела прочной, будто ничего в ней не треснуло.

Я прошла на кухню, налила себе воды и выпила залпом. Руки у меня были холодные, но не дрожали.

Это было даже обидно.

Я всегда думала, что в такой момент женщину должно трясти. Что она либо бьёт посуду, либо рыдает на полу, либо звонит подруге и говорит чужим голосом: он мне изменяет. Но со мной случилось другое. Во мне будто выключили звук. Всё, что раньше рвалось наружу, сейчас сжалось в одну плотную, почти стеклянную тишину.

И именно в этой тишине я впервые сказала вслух:

– У моего мужа есть другая женщина.

Слова прозвучали как чужие.

Я повторила их ещё раз, уже тише:

– У моего мужа есть другая женщина.

После второго раза стало легче. Совсем немного. Как будто я перестала бороться с очевидным и тем самым сберегла остатки сил.

Телефон завибрировал почти в полночь.

Я посмотрела на экран и не удивилась.

Руслан.

Не звонок. Сообщение.

Ты устроила цирк на пустом месте. Обсудим завтра, когда ты успокоишься.

Я перечитала медленно. Потом ещё раз.

Не «прости». Не «нам надо поговорить». Не «ты права». Даже не попытка соврать убедительно. Только привычная мужская схема: объявить женщину не раненой, а неудобной. Не обманутой, а неадекватной. Не униженной, а истеричной.

Я села за стол и долго смотрела в экран.

Мне хотелось ответить язвительно. Хотелось написать что-то холодное и красивое, после чего он бы понял, что больше не имеет надо мной власти. Хотелось хотя бы один раз попасть словом точно в боль.

Но я не написала ничего.

Потому что вдруг поняла: его страшит не мой крик. К крику он готов. Он умеет пережидать женские эмоции, как плохую погоду. А вот молчание для таких мужчин – это пустота, в которой они впервые не понимают, что происходит.

Я заблокировала экран и оставила телефон на столе.

Потом пошла в спальню. Открыла шкаф. Достала домашнюю футболку. Остановилась.

На его полке всё висело так, как я сама развесила несколько дней назад: костюмы по цвету, рубашки отдельно, галстуки в коробке. Руки сами потянулись и резко сдёрнули одну рубашку с вешалки. Потом вторую. Потом третью.

Белая ткань мягко осела к моим ногам.

Я смотрела на эти вещи и думала не о том, что он трахал другую. Это, как ни странно, было не самым страшным. Самым страшным было то, что он больше не считал меня человеком, которому должен хотя бы минимальное уважение. Он мог бы лгать. Мог бы бояться разоблачения. Мог бы изворачиваться, оправдываться, умолять. Но он выбрал другое – презрение. Спокойное, уверенное презрение мужчины, убеждённого, что жена всё равно останется на месте.

И вдруг мне стало ясно, почему я не плачу.

Потому что слёзы – это ещё просьба. Ещё попытка достучаться. Ещё вера, что болью можно вызвать в другом совесть.

А у меня прямо на глазах умерла эта вера.

Я присела на край кровати и закрыла лицо руками. Не чтобы рыдать. Просто чтобы побыть в темноте.

Не знаю, сколько так прошло времени. Пять минут. Двадцать. Час. Когда я убрала ладони, в комнате всё было по-прежнему, но внутри уже что-то сместилось. Боль не ушла. Она просто стала холоднее. Чище. Жёстче.

Я встала, взяла телефон и открыла контакт Максима.

Смотрела на имя долго.

Не чтобы написать что-то безумное. Не за поддержкой. Не из женской слабости. Просто он был единственным человеком в том доме, кто увидел, что со мной сделали. Единственным, кто не отвернулся и не сделал вежливое лицо. И в этом было что-то опасное. Почти запретное. Почти интимное.

Я не нажала.

Заблокировала телефон и бросила его на кровать.

Нет. Не сейчас. Я ещё не та женщина, которая после публичного унижения ищет утешения у лучшего друга мужа. Я вообще не та женщина. Я просто очень усталая, очень злая и очень одинокая жена, которая ещё не до конца поняла, что слова жена в её жизни, возможно, уже нет.

Руслан вернулся в половине второго.

Я услышала, как открылась дверь, как он разулся, как прошёл по коридору. Его шаги были уверенными, не виноватыми. Человек, который считает себя правым, всегда двигается именно так – без пауз, без осторожности, без попытки почувствовать воздух в доме.

Он вошёл в спальню, увидел рубашки на полу и раздражённо выдохнул.

– Ты серьёзно?

Я сидела в кресле у окна. Не в постели. В халате. С чашкой давно остывшего чая в руках.

– Да, – ответила я.

Он снял пиджак, бросил на стул.

– Я надеялся, ты к утру успеешь прийти в себя.

– А я надеялась, что ты хотя бы постучишься, прежде чем войти.

Руслан посмотрел на меня внимательнее. Видимо, что-то в моём голосе было не таким, как обычно. Не надлом. Не истерика. Что-то непривычно ровное.

– Лера, давай без спектакля. Ты взрослая женщина.

– Именно. Поэтому и спрашиваю по-взрослому. Она твоя любовница?

Он закатил глаза. Медленно. Почти лениво.

– Опять?

– Не опять. Всё ещё.

Он помолчал, как будто выбирал между ложью и раздражением. Раздражение победило.

– Даже если бы у меня кто-то был, ты выбрала худший способ это обсуждать.

Я поставила чашку на столик рядом.

– Ты не ответил.

– Потому что сам вопрос унизителен.

Я улыбнулась. Впервые за вечер – по-настоящему.

И от этой улыбки его, кажется, передёрнуло сильнее, чем если бы я закричала.

– Унизителен? – переспросила я. – Для кого? Для тебя? Для мужчины, который смотрит на свою любовницу при жене так, будто она уже почти заняла моё место?

– Следи за словами.

– А то что?

Он подошёл ближе. Остановился в двух шагах. Красивый, ухоженный, чужой. Я вдруг подумала, что ещё вчера при одном его приближении я бы автоматически напряглась: не разозлить, не спровоцировать, не сказать лишнего. Сегодня этого не было. Я смотрела на него почти с любопытством. Как на человека, которого наконец увидела без иллюзий.

– То, что ты переходишь границы, – сказал он. – И делаешь это от злости, а не от фактов.

– Значит, фактов нет?

Он молчал.

Я кивнула.

– Понятно.

– Что тебе понятно?

– Что ты врёшь даже лениво.

Руслан сжал челюсть. Я слишком хорошо знала этот жест. Так он выглядел, когда не получал ожидаемой реакции. Он ждал от меня слёз, обвинений, брошенных в лицо слов. Всего, что можно назвать эмоциональным срывом и потом использовать против меня. Но я сидела спокойно. И именно это начинало его злить.

– Послушай меня внимательно, – произнёс он уже жёстче. – Твои фантазии мне надоели. У меня серьёзная работа, серьёзные люди вокруг, и я не собираюсь оправдываться перед тобой за каждый вечер и каждый взгляд. Ты хочешь нормальный брак? Веди себя как нормальная жена.

После этой фразы в комнате стало так тихо, что я услышала, как где-то на кухне включился холодильник.

– Нормальная жена, – повторила я.

– Да.

– Это какая? Удобная? Немая? Та, что должна не замечать, как муж спит на стороне, пока исправно гладит ему рубашки?

– Не передёргивай.

– А ты не изменяй.

Он резко отвернулся, будто разговор стал ниже его достоинства.

– Я не намерен ночами обсуждать этот бред.

– Тогда обсудим другое.

Он замер, но не повернулся.

– Давай.

– Ты меня больше не любишь?

Это был не крик. Не ловушка. Просто вопрос, который надо было однажды задать, даже если ответ давно написан на стенах этой квартиры.

Руслан обернулся медленно.

На секунду в его лице мелькнуло нечто похожее на усталость. Но не боль. Не сожаление. Скорее раздражение человека, которого вынуждают произнести вслух то, что ему давно удобнее не называть.

– Любовь здесь ни при чём, – сказал он наконец.

Вот и всё.

Иногда брак не рушится от крика. Он рушится от одной сухой фразы, сказанной почти деловым тоном.

Я встала с кресла.

– Тогда что здесь вообще при чём?

– Привычка. Ответственность. Общая жизнь. Имущество. Репутация. Всё то, что взрослые люди не выбрасывают из окна из-за эмоций.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается не истерика, а что-то гораздо тяжелее – отвращение. Не к его измене. К его устройству. К этой мужской уверенности, что женщине можно предложить остатки, если они красиво упакованы словами стабильность и ответственность.

– Понятно, – сказала я.

– Вот и хорошо. Тогда давай прекращать этот цирк и ложиться спать.

Он и правда думал, что сейчас мы просто ляжем спать.