Я жил любимым делом… Очерки о мастерах

С. Маршак

Держа путь «с ярмарки», по-другому оцениваешь жизненные впечатления и воспоминания. Выбор профессии, в нашем деле неотделимый от ценностных установок, воспринимается как выбор предопределенный и ориентированный на немногие безукоризненные образцы. Презумпция доверия, подтвержденная опытом, остается на всю жизнь незыблемой основой и профессионального, и повседневного поведения.

Мы познакомились с Ефросиньей Фоминичной Широкорад – профессором кафедры русского языка Харьковского национального университета – в ситуации выбора, который в наше время студенты-филологи делали (и, возможно, делают теперь) в начале III курса: записи в научный семинар. Стоит заметить, что этот выбор в те наши девятнадцать-двадцать лет многим казался не слишком значительным. Я же отнесся к нему со всей серьезностью. Особенность научного семинара на харьковском филфаке состояла в том, что занятия в нем обязательно приводили к подготовке дипломной работы, а также предопределяли специфику государственного экзамена: специализация в лингвистическом семинаре предполагала экзамен по истории русской литературы и наоборот – «литературоведы» сдавали весь курс русского языка. Чем руководствовались студенты? И тем, что, как им казалось, будет проще сдавать на V курсе, и тем, кто из преподавателей объявлял набор в семинар и какие темы предлагал. Были бесспорные фавориты, например, профессор А. Д. Михилев с кафедры зарубежной литературы с его темами по модернизму, современной французской, английской и американской литературе, или доцент В. А. Маринчак с кафедры русского языка, отец Виктор, который уже тогда преподавал историю языка и культуры как духовно-символическую и мифологическую реальность. Были и другие семинары, ведущих которых я знал и уважал как своих учителей: семинар Л. А. Быковой («Ложные друзья переводчика: русско-польские параллели») или Г. М. Зельдовича («Слабые смыслы русского языкового выражения», тема, по которой он через несколько лет защитил докторскую диссертацию). У этих преподавателей я попробовал позаниматься несколько раз, но, в конце концов, отказался от предложенных тем, как и от темы по лингвистике текста, которой я немного тогда увлекался. Шли недели, а я все еще оставался без семинара и без научного руководителя. Как это часто бывает в жизни, дело решила случайность или, вернее, не сразу оцененная по достоинству деталь. Моя сокурсница Оля Пащенко выбрала семинар Ефросиньи Фоминичны Широкорад, поскольку ее мама в свое время была дипломницей Е.Ф., и однажды рассказала мне об этом семинаре между прочим. До этого я не был знаком с профессором Широкорад, но в преддверии выбора семинара один важный разговор у нас состоялся: мы пришли к ней вдвоем с моим другом Олегом Ковалем, который учился тогда на II курсе, но был охвачен серьезным научным поиском. В поисках «настоящей» науки мы и попросили Ефросинью Фоминичну о встрече. Я большей частью молчал и слушал, но что-то услышанное и воспринятое тогда заставило меня прийти к ней еще раз, с тем, чтобы уже более не уходить. Выбор семинара был продиктован отчасти тягой к истории языка и славянским древностям, отчасти – тем обаянием, которое не сразу, постепенно привлекало меня, в общем, еще достаточно слабо подготовленного третьекурсника, в общении с Ефросиньей Фоминичной. Это было обаяние безыскусной правды, надежности и какой-то глубокой, органичной доброжелательности. Однако у нее была репутация строгого и взыскательного педагога; идти к ней в семинар решались немногие. В конечном итоге нас осталось пятеро. Работа в семинаре строилась индивидуально, с учетом темы каждого студента, а встречи с преподавателем проходили как обсуждение найденных в текстах словоупотреблений, разбор словарных значений и библиографических ссылок. От каждого студента требовалось ведение картотеки, и многие карточки с библиографическим описанием или словарной статьей Ефросинья Фоминична приносила нам сама. После длительных поисков и сомнений (и здесь не обошлось без них), тема была выбрана – «Концепт „чудо“ в языке и культуре восточных славян». После выхода в свет в том же году сборника статей «Логический анализ языка. Культурные концепты» слово «концепт» не сходило с филологических уст; заданное им направление входило в моду. Материал быстро набирался, в основном, за счет этимологических разысканий по слову «чудо» и однокоренных, а также «диво» и многочисленных дериватов. Помимо этого, фиксировалось словоупотребление по литературным памятникам, начиная с древнейших русских житий и заканчивая современной беллетристикой; выявлялся массив словарных значений по всем известным словарям славянских языков. Семинарские занятия продолжались два года, и после них я на «отлично» защитил дипломную работу, а еще через несколько лет продолжил работать над этой темой в аспирантуре. Здесь, по законам жанра, наступает пауза, и сюжетная линия круто сворачивает. Блестящего и победного научного пути не получилось: инерция занятий одной и той же темой, и исчерпанность прежней методологии, и закрутившийся вихрь «взрослой» жизни (на первом году аспирантуры я женился, а на третьем на свет появился сын), и новые интересы все дальше и дальше уводили меня от призрачной цели. Диссертация тогда не была доведена до целостного состояния и защищена, а статьи, написанные по теме и опубликованные в различных изданиях, так и оставались разрозненным материалом, пока не были собраны мной и изданы отдельным сборником под названием «Этюды о чудесах и текстах» с посвящением памяти любимого учителя. Видимо, все-таки диссертация могла получиться: тема «чуда» и теперь поражает своим потенциалом и многомерностью. Но нет худа без добра: выбранная как альтернатива завершению аспирантуры учеба в магистратуре только открывшегося тогда Центра иудаики и еврейской цивилизации в Институте стран Азии и Африке при МГУ принесла мне не только новую специальность – востоковеда, но и возможность многие годы преподавать любимые исторические и филологические дисциплины в Международном Соломоновом университете, а также новую научную специализацию – иудеославику, междисциплинарную область исследования еврейско-славянских контактов, в которой я тоже сумел найти свою нишу – повести о царе Соломоне, и защитить диссертацию, а после издать книгу. Все это стало возможным во многом благодаря тому, что в свое время я прошел «школу Широкорад», а Ефросинья Фоминична после нашего официального расставания осталась для меня не только Учителем, но другом, советчиком и собеседником; я с удовольствием бывал у нее дома, в тесной квартирке на пятом этаже, где шли наши неторопливые разговоры под неизменный растворимый кофе со сгущенным молоком. Изредка Ефросинья Фоминична посещала и наш дом; мы встречались с ней на заседаниях Харьковского историко-филологического общества, в библиотеке и на конференциях.

Уйдя на пенсию, она продолжала активно трудиться. Университет и кафедра русского языка торжественно отметили в 2008 г. 80-летний юбилей профессора Широкорад, на котором посчастливилось выступать и мне, а затем опубликовать на основе доклада посвященную Ефросинье Фоминичне статью.6 Так замыкался круг, отдавались старые долги… На этом же юбилейном заседании выступила коллега и соавтор Е. Ф. Широкорад Л. М. Черняк с приветственным словом «Встреча с Радостью», из которого я впервые узнал, что изысканное древнерусское имя «Ефросинья» – это греческое «радость»! Как же радостно стало мне и как много это открытие объяснило! Ведь если имя человека означает «радость», он, кажется, просто обязан прожить интересную и плодотворную жизнь. К счастью, именно так и сложилась жизнь Ефросиньи Фоминичны.

Придя в Харьковский университет выпускницей послевоенной школы в 1948 году, она не покидала его до последнего дня. В юбилейном издании читаем строки, написанные коллегами по кафедре: «…как историк русского языка Ефросинья Фоминична оказалась приобщена к научной деятельности, требующей предельной точности знания, четкости научных доказательств, обширного языкового материала. Ее личностные особенности и принципы жизни стали гарантией безусловного профессионализма в области исторического языкознания. Подвижничество, исключительное трудолюбие, добросовестность как органические свойства личности Ефросиньи Фоминичны предопределили и содержание ее жизни, которая всецело была наполнена педагогической и научной работой». Жить несуетно и в тихой сосредоточенности – привилегия, данная немногим, ценность которой понимают сегодня все меньше. Обдуманная размеренность, дни, наполненные незаметной кропотливой работой, скупость в словах и филигранная точность в выборе слов, негромкая, как бы приглушенная речь, недоверие к публичности, неприятие конформизма, нелицеприятность, – все это было знаками той эпохи и знаками неповторимой личности, чудесным и радостным образом оказавшейся в роли моего учителя и друга. Неоспоримый факт, что своим трудом и жизнью Ефросинья Фоминична бережно хранила филологию, служа ей, но не менее важно и то, что филология сама хранила ее, давая возможность работать, жить интересами науки, поддерживать отношения с достойными людьми и привечать тех, кто нуждался в утешительном слове. Как писал У. Х. Оден, «время боготворит язык и тех, кем он жив…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Смиловицкий Л. Путешествие в Беларусь // Авив. №9—10 (214—215), сент. – окт. 2014. С. 4—5.

2

Герштейн А. Г. Судьба одного театра. Минск, 2000. С. 45.

3

Герштейн А. Г. Судьба одного театра. С. 60.

4

Гейзер М. Михоэлс // https://www.litmir.me/br/?b=157166&p=74

5

Герштейн А. Г. Судьба одного театра. С. 91.

6

Бондарь К. В. К вопросу о древнерусской экзотической лексике (гебраизмы) // Вестник ХНУ им. В. Н. Каразина. Сер. Филология. №1014. Вып. 65. 2012. С. 22—25.