Знакомое лицо

Мы договорились на пятницу. В офисе все были взвинчены предстоящими выходными. Коллега за перегородкой весь день обменивалась с подругами голосовыми сообщениями, решая, в какой пойти клуб: «Газгольдер», «Культура» или «Пробка». Я не была ни в одном, и вообще уже сошла с дистанции. Никаких сожалений, наоборот. Неужели кому-то хочется не спать всю ночь, глохнуть от дебильной музыки, дергаться на танцполе, стараясь выглядеть сексуально, пить, смешивая все подряд, – а на следующей день мечтать о смерти. О, эта порочная русская традиция – восставать из пепла. Как хорошо, что я избавилась от нее. Но сегодня я чувствовала странное волнение, будто готовилась прыгнуть в колодец, на дне которого ожидает чудо.

В обед я ковыряла в столовой запечённую треску, слушая рассказ коллеги про новую татуировку. Оказывается, она мечтала о ней всю жизнь, а в прошлый викенд – она говорила чуть в нос: «вы-кэээнд», – «бухали с подружкой винчик и сокрушались, что давно не творили херни». А после вы пошли и сделали на лодыжках одинаковые татуировки: «Авалокедавра, бичез».

– Оригинально, – сказала я, рассматривая высунутую из-под стола ногу коллеги. Я зачем-то подлащивалась к ней, в то же время внутренне издеваясь, – Гарри Поттер – гениальное произведение.

– Согласна! Когда нечего смотреть, всегда пересматриваю его. Обожаю.

Я проглотила кусок, чувствуя, как треска царапает горло.

Перед выходом из офиса я долго смотрела на себя в зеркало в туалете. Я оделась в черное: брюки-палаццо, шелковая блуза с вырезом, подвеска на открытой и потому особенно длинной шее, сапоги на каблуках, уже потертые, но других у меня нет. Напудрилась, подвела тенями впавшие и болезненно сверкающие глаза. Внутренне истонченная, я показалась себя бледной, и добавила на щеки румян. «Интересно, каким окажешься ты? Толстым? С двойным подбородком? Впрочем, какая разница? Это же дружеская встреча», – убеждала я себя.

На выставку я пришла одной из первых. Любительская экспозиция начинающих художников-графиков в Боголюбовской библиотеке и презентация книги по искусству. Одно из тех мероприятий, на которые приглашают энтузиасты в соцсетях. Для нашей встречи мне требовалось оправдание, меня же интересует изобразительное искусство. Посмотрим работы, благо их немного, зайдем в «Шоколадницу», выпьем кофейку, разбежимся. План был такой.

Сдавая в гардероб пуховик, я увидела свое отражение. Полумрак льстиво скрыл увядание, я казалась такой же, как двадцать лет назад, даже улыбка, слабая и испуганная, была как у подростка.

Гости бродили по залу и рассматривали висящие на стенах графитовые наброски, литографии, похожие на детские коллажи, провокационные по содержанию гравюры. У входа на обычной парте стояли бокалы с вином. Невысокий плотный мужчина в щеголеватом, но потрепанном пиджаке, услужливо предлагал угощаться. Наверное, это был художник и автор книги.

В зале оказалось несколько знакомых, в том числе женщина, с которой мы ходили на рисовальные курсы. Я взяла бокал и направилась к ней, пытаясь вспомнить имя. Она энергично кинулась навстречу, и я отшатнулась, боясь пролить вино.

– Настя! Привет! Я уж думала, буду одна куковать тут.

– Сейчас набежит куча народу, – хмыкнула я, – на халявное-то вино.

– Престарелые алкоголики и художники-нищеброды, – она скривила губы. – В прошлый раз ко мне прилип старикашка в рыжем парике и с бородой, крашенной в какой-то безбожно черный цвет. Типа византийская чернь или шунгит. Взял меня за руку и говорит: мой род идет от самого Рюрика. Типа, я должна возжелать его тут же. Бэ!

Я засмеялась, представляя ее плотную жизнеутверждающую фигуру рядом сухоньким стариком с крашеной бородой. Она была моложе меня: белокожая, со сдобным лицом, наивным взглядом и дородным телом, укрытым в легкое шифоновое платье, слишком легкое для заморозков, которые наступили вчера. Она мечтала стать известной художницей и зарабатывать, продавая картины. Не обладая особым талантом, она подмазывалась к мэтрам, надеясь, что они смогут ее продвинуть и научить. Теперь, как следовало из рассказа, она училась поп-арту в студии известного мастера, гения и большого умницы Мальвидова. Учеба стоила кучу денег, но зато каждую свою работу она могла теперь оценить «глазами мастера» – «что бы сказал Мальвидов».

– И что он обычно говорит?

– Он говорит, покажи это своей бабушке, – засмеялась она.

– Мои работы лучше вообще никому не показывать, – сказала я, зная, что ей это польстит. Мы обе понимали, что никаких достижений в живописи нам не светит, и все же она продолжала пытаться, а я давно смирилась с бессмысленностью творческих амбиций и потому втайне презирала ее. Или завидовала ее здоровой смелости и женскому прагматизму. Ведь ясно же, что невозможно разбогатеть, рисуя картины, сочиняя стихи и публикуя книги. Все эти игры в искусство – наивная и трогательная возня, на девяносто процентов состоящая из энтузиазма. Так размышляла я, рассматривая рисунки, на которых мужчина-дикарь гнался за голой женщиной-ланью. «Господи, как же ее зовут? Оля? Лена?»

В зал вошел ты, и я забыла про картины, искусство и женщину, чье имя не могла вспомнить. Вакуум гудел вокруг тебя – люди стали невидимы и неважны. И сразу возникло то самое напряжение, притягивая и отталкивая нас друг от друга, будто и не было двадцати лет.

Ты изменился мало. Чуть осунулся, затвердел, стал лысым и имел модную короткую бородку. Гламурный Ленин. Синий костюм в полоску идеально на тебе сидел. Расстегнутый ворот рубашки, запонки, стрелки, сияющие ботинки. Ты был хорош: уверенный в себе, стройный. И ты так улыбался, будто поимел мир. В замшелом мире библиотеки это выглядело чужеродно. Тонкие ноздри твои вздрагивали, ты щурился и напряженно вытягивал губы, будто пробовал воздух на вкус. Увидев меня, ты удивленно и даже испуганно отшатнулся. Может, я была не так хороша, как ты думал? Или наоборот – ты надеялся, что я изменилась сильней. Но в следующую секунду ты уже спрятал свои первые, невольные чувства, и двинулся ко мне так, будто все про меня понял. Вертлявый художник всунул тебе в руку бокал вина, ты взял, даже не заметив.

– Привет. Какой ты… Элегантный, – я поцеловала тебя в щеку, ты ненадолго замер, как бы прислушиваясь к себе.

– Привет, – ответил ты и хохотнул. – Что за дыра? Можно же было встретиться в нормальном месте, – ты глотнул вина, сморщился, поднял бокал к свету. На стеклянном крае засохли белесые пятна от воды.

– Бокалы не натирают, – пошутила я. – Предлагаю оштрафовать бармена.

Когда мы работали в ночном клубе, одной из твоих обязанностей было натирать стекло. Если кто-то из посетителей показывал менеджеру бокал со следами засохшей воды или, еще ужасней, помадой, тебя штрафовали.

Ты скупо улыбнулся. Кажется, воспоминания были неприятны тебе.

– Прости, я подумала, что для встречи нужен повод. Например, посмотреть рисунки неизвестных художников.

– Твои тут есть?

– Я больше не рисую.

– Почему?

– Как-то не до того.

Ты хмыкнул, то ли с пониманием, то ли с упреком.

– А помнишь, как ты сначала хвалил мои рисунки, а потом, когда мы расстались, написал, что они полное дерьмо.

– Честно говоря, нет.

– Мне было обидно.

– Да ладно! – ты усмехнулся. – Я тогда чуть не выпрыгнул из окна, а тебе обидно?!

Ты снова посмотрел на грязный край бокала и брезгливо отставил руку. Я вздохнула.

– Я хотела тогда все объяснить… Но теперь это уже не важно. Можешь ты меня просто простить?

– Пффф! Я давно забыл. Пошли, посмотрим, что тут у вас за выставка.

Мы медленно шли вдоль стен, на которых висели рисунки. Всю серию объединяла гендерно-зооморфная тема. Женщины превращались в коз, дельфинов, тигриц. Мужчины либо бежали за женщинами с оружием, как за добычей, либо грустно взирали из укрытий на полуженские звериные тела. Быстро и с равнодушием пробежавшись взглядом, ты обернулся в зал. Люди уже рассаживались на стулья. Я вдруг увидела посетителей твоими глазами: неопрятные, заторможенные люди, полусонные девицы и старики, и много старух, которые всегда посещают мероприятия в библиотеках. Почему я не позвала тебя в модный музей? На какую-нибудь выставку в ГЭС или в галерею «Арт энд Брют»? Сияющие бокалы, бородатые бариста, рислинг и сливочный маккиато в кофе-пойнт; такое современное искусство больше соответствовало тебе. Правда, сама я по-прежнему стеснялась подобных мест. Ты брезгливо морщился и искал, куда деть бокал, и, наконец, оставил его на стуле.

– Пойдем отсюда? – предложил ты.

– Куда?

– Ко мне. Я остановился в «Метрополе».

Я провалилась в какой-то внутренний колодец, рухнула в него и потерялась. Кажется, ты заметил, потому что смотрел мне в глаза непреклонно и с иронией.

– Эм…, – замялась я. – Не планировала ехать к тебе. И, потом, будет же презентация книги. Художник, автор всех этих женщин-кошек, Валентин Губарев, по-моему. Это интересно. Правда. Разве ты не хочешь послушать, о чем он написал?

– В детстве я боялся, что в темноте прячется тигр, – кивком головы ты указал на рисунок женщины-тигра. – Когда я перед сном выключал свет, бежал до кровати, представляя, что тигр гонится за мной. Конечно, я не раз с разбегу разбивал лицо о стену.

– Ты рассказал об этом своему психотерапевту? – пошутила я.

– Как ты догадалась? – ты странно вытянул губы, будто хотел поцеловать.

– Настя. Я заняла места, – из первого ряда махала та женщина. Я вдруг вспомнила ее имя – Марина.

– Пойдем.

Ты послушно пошел за мной.

Художник делал последние приготовления на условной сцене: настраивал микрофон, ставил стулья, пюпитр, попутно кивал знакомым, важничал и жеманился. Мы сидели правее рояля: Марина, я и ты. Марина что-то рассказывала, но я не могла ничего понять и просто кивала. Я смотрела вперед, якобы на приготовления музыканта, косматого прыщавого юноши с гитарой, но все мое внимание было сконцентрировано на тебе. Неужели это ты, сидишь рядом, нога на ногу, руки сложены так, что кончики пальцев касаются друг друга – такой театральный, вычурный жест. Ты как будто зажат в рамки образа, но кажется, что стоит мне захотеть, и ты перестанешь строить из себя лощеного бизнесмена.

Начались нудные, обязательные в таких случаях дифирамбы от председателей каких-то союзов, издателей и коллег: пустые и полные пафоса слова, которые на всех навевали скуку.

– Тебе нравится моя рубашка? – спросил ты, горячо дохнув в ухо.

– Нормальная, – как бы равнодушно сказала я.

– Бриони.

– Ни о чем не говорит. Что-то дорогое?

Художник, рассказывая про сложные, полные мистических откровений детские годы, бросил на нас сердитый взгляд.

– Пятьдесят штук.

– Круто. Долларов?

– Рублей.

– Пфф! Дешевка.

– А запонки?

Я посмотрела на серебристые квадраты с голубой каймой, пожала плечами и приложила палец к губам. Ты улыбнулся как человек, которому безразлично, что думают окружающие.

– У меня в номере для тебя подарок. Трусики от «Виктории Сикрет». Любишь кружевное белье?

– Терпеть не могу.

– Надеюсь, я угадал с размером твоей жжжж… мммх, – ты заглянул мне за спину, как бы оценивая зад. Художник снова посмотрел на нас и выразительно замолчал, давая понять, что мы мешаем.

– Тихо, – прошептала я, придвигаясь так близко, чтобы мой шепот услышал только ты. – Веди себя прилично.

От тебя удивительно пахло: сквозь парфюм проступал такой же, как двадцать лет назад запах, детский, чистый, умоляющий. Я невольно замерла, принюхиваясь. И чтобы это не выглядело интимно, добавила:

– Я хочу послушать лекцию.

– Зачем?

Я делала вид, что слушаю. Художник говорил что-то про тернистый путь и служение.

– А помнишь, – мечтательно сказал ты, – мы стояли на балконе в общаге на Планерной, на последнем этаже. Была ночь. Внизу светился город. И ты сказала – трахни меня. Это было… Ммм… Красиво.

Я не помнила, но меня до ушей залила краска, а в голове зашумело.

– Я был бы не против повторить, – сказал ты. – В номере, правда, нет балкона. Но вид охуительный. Ты оценишь.

Я сидела в оцепенении, будто провалилась в гудящий пар, и не видела, что происходит. В зале почему-то молчали. Мимо прошаркали мужские ноги в стоптанных мокасинах, началась возня. Я увидела, что художник тащит тебя за ворот рубашки к двери. Ты озираешься, пытаясь отцепить его руки, но невольно идешь следом, растерянно улыбаясь мне.

Вы скрылись в коридоре. Какие-то люди вскочили с мест и поспешили за вами. Послышался звук пощечины, женский визг, ругательства. Толпа закрыла обзор. В зале заговорили: «Какое-то недоразумение…», «Вести себя подобающе…», «Бескультурье…», «Подонки…» Я сидела бездвижно и ждала.

– Видела? Он вытолкал его из зала? Обалдеть! – радовалась Марина, – Слушай, а кто этот мужчина? Твой друг? Ничего такой.

Я молчала. Вернулся художник. Половина его лица алела, вторая была бледна и перекошена судорогой. На шее вздулись вены. Рука, державшая книгу, дрожала.

В моих руках мигнул телефон: «Жду в машине».

Художник снова стал рассказывать о себе и зачитывать из книги что-то сентиментально-лирическое, но голос, глухой и напряженный, так диссонировал со смыслом слов, что казалось, он издевается над нами. Я не могла просто встать и уйти мимо этого пожилого, оскорбленного человека, через весь ряд. Наверное, я предавала тебя. Но с какого момента я стала обязана проявлять верность? И что значит «верность» в данном контексте. Я даже не знаю, кто ты? Кто мы друг другу? Друзья? Бывшие? Будущие… Я думала, думала, думала и ждала, чувствуя, как подкрадывается к горлу обида – ты наверно уже уехал. Впрочем, такой исход был простым и нормальным. И совесть больше не мучала бы меня.

Когда я вышла из библиотеки, с темного неба падал крупный мокрый снег. В свете фонаря он походил на кружащиеся в воздухе опилки. Лужи подморозило. Асфальт покрылся скользкой, узорчатой, как кружево, коркой. Я огляделась. Ни тебя, ни такси, в котором ты мог бы ждать. Стягивая на груди пуховик, я ощутила тоскливую скуку. Переход в обыденность походил на падение с качелей. «Вот и все», – подумала я.

Большой черный мерседес неторопливо выползал на заснеженную улицу из-за дома. Наконец, он полностью выехал и мигнул фарами. Темное стекло опустилось, вынырнуло хитрое, улыбающееся лицо.

– Садись! – сказал ты.

Распахнулась дверь, и передо мной открылась кожаная берлога, нежно подсвеченная скрытыми лампочками. Персональные столики, бутылочки «Перье», телевизор. Но самым замечательным во всем этом великолепии был ты, сияющий так, будто машина повезет нас в Эдем.

– Сорок минут жду, – сказал ты и похлопал по подлокотнику, показывая мое место. – Два штукаря.

Я села.

– Можно же было обычное такси.

– В обычном пахнет блевотиной. Поехали, – ты ткнул коленом в сиденье водителя. – И музыку нормальную включи.

– «Релакс фм»? «Шоколад»? «Лав радио»? – услужливо перечислил водитель.

Я видела сбоку плечо и большую руку на руле, водитель был в два раза шире тебя, но разговаривал тихим елейным голоском.

– Можно «Радио джаз»? – попросила я.

– «Радио джаз», – приказал ты. – Негромко.

Заиграла музыка.

Салон машины пах кожей, апельсином и деревом – не синтетической «елочкой», а дорогим сложным ароматом. Ты сидел, расставив колени, откинувшись, развернувшись ко мне и смотрел с таким торжеством, будто думал: видишь, каким я стал, и как низко ты пала. Хотя, с чего бы тебе такое думать? Да, я села в машину. И что? Это еще ничего не значит. Я проецирую на тебя свои страхи. А ты просто рад мне, и все. В твоем лице, как в зеркале, отражались мои мысли.

Снаружи густо падал снег, и казалось, мы плывем по ночному городу на подводной лодке. Мерседес неторопливо выруливал с Новослободской на Палиху. В салоне было уютно, и от этого становилось спокойно и хорошо.

– Так что? – спросила я. – Получается, ты теперь богатый?

Ты снова соединил пальцы левой и правой руки. Подобным жестам, должно быть, учат на марафонах про денежное мышление. Но ты смеялся, и это выглядело, как ирония над самим собой.

– Бывают и побогаче.

– И что же у тебя есть?

– Ну, – ты втянул воздух сквозь зубы, – как говорится, с какой целью интересуетесь?

– Буду тебе завидовать скучными семейными вечерами.

– Если так, то да, я очень богат. Завидуй мне, Настенька! Можешь даже мечтать обо мне, я не против.

Кажется, тебе хотелось меня уязвить.

– Мечтала обо мне хоть раз за эти двадцать лет? – спросил ты.

– Нет. Но думала. Мысленно даже разговаривала с тобой. Слышал?

– Думаю, да.

– Знаешь, я была уверена, что ты позвонишь.

– О! Моя любимая необоснованная заносчивость.

– Да нет же! Дело не в этом. Я же пыталась тогда связаться с тобой, но ты сам не хотел. Что мне оставалось? Ждать.

– Ладно, ладно, – смягчился ты. – Я теперь другой человек.

Ты отвернулся и, подперев рукой подбородок, смотрел в окно. Тени и блики от фонарей плыли по тебе. В задумчивой отрешенности ты был красив. Захотелось дотронуться, погладить тебя по плечу, щеке. Но я удержалась.

– Ты меня, конечно, извини, эта твоя выставка – полное говно.

Ты повернулся, и лицо твое снова смеялось, как у человека, который после нескольких минут грустных размышлений послал все к чертям.

– Я поняла, что тебе не понравилось. Хотя перфоманс был что надо. Ты реально засветил этому художнику по лицу?

– Я могу на него иск подать. Об оскорблении личности и порче имущества. Он мне, между прочим, экран на телефоне разбил. И порвал рубашку. Выиграю суд и заставлю платить компенсацию. Миллиона два.

– Из-за чего он к тебе прицепился?

– Я ему фак показал, – смеялись сначала одни глаза, но потом ты не выдержал и захохотал в голос. – Кто ж знал, что он такой нервный.

– Что? – засмеялась я. – Фак? Зачем?

– Надоело сидеть.

– План сработал.

– Да. И ты едешь ко мне.

– Куда?

– В отель.

Я перестала смеяться. Радио смолкло, оборвав джазовую мелодию на середине. Стало слышно, как громко и прерывисто сопит водитель. Через несколько секунд магнитола снова поймала волну. Ликовало пианино и выли трубы. Это было тревожно и торжественно. Я не понимала ничего.

– Эй, – ты тряхнул меня за плечо. – Боишься?

– Нет. Конечно нет… – я растерянно убрала волосы назад и потрогала свою шею, будто проверяя, нет ли на ней удавки.

– Помню этот жест. Ты так делаешь, когда нервничаешь.

– Зачем в отель? Давай посидим в «Шоколаднице».

– Бэ! Рыгаловка. И я устал. Хочу расслабиться, снять ботинки. К тому же у меня рубашка порвана. Заметь, по твоей вине.

– Почему по моей?

– А кто меня пригласил на эту дурацкую выставку?

Я давно перестала быть той бедной провинциалкой, которую пугают дорогие отели. Но мы стояли у сияющих дверей «Метрополя», и я боялась. Сбежать? Прямо от этой вертящейся, как винт позолоченной мясорубки, двери.

– Пойдем, – ты подтолкнул меня. – Ничего не будет, не ссы. Если, конечно, сама не захочешь.

Двери провернулись, мы вошли.

Не привыкшая к огромным зеркалам, к ковровым дорожкам, сияющим люстрам, швейцарам, метрдотелям и всему этому «богатому» миру я вдруг ощутила себя бедной дурочкой, которую ведет к себе богатый ловелас. Приди я сюда по работе, на какую-нибудь деловую встречу, я бы не воспринимала всю эту позолоту как унижение. Тебе явно нравился мой испуг.

– Помнишь, как ты говорила в общежитие, что я бедно живу. Теперь пятизвездочный отель. Пойдет?

– Нормально, – сказала я развязно.

На двери твоего номера сияло бликами число 42.

– Ответ на самый главный вопрос жизни, – пробормотала я.

– Что? – ты приложил к двери магнитную карточку, замок мягко клацнул. – Слушай, я хочу сделать одну странную вещь. Ты, пожалуйста, ничего не спрашивай, просто сделай. Ладно?

– Ты меня пугаешь.

– Еще даже не начинал. Просто блажь, не больше.

Ты взял меня за руку и встал за спиной, придерживая второй рукой за плечо.

– Смотри, входим, но делаем только один шаг внутрь. Потом снова выходим. И снова заходим. Поняла?

– Зачем? – ты толкнул меня вперед, я непроизвольно шагнула, и ты тут же потянул назад. – Как-то это странно? Новая форма заигрывания? – спросила я.

– Типа того. Теперь входи, располагайся. Если хочешь, сними обувь. В общем, будь как дома.

Узкий, вытянутый номер с одним окном. Пол, застеленный зеленым в ромбик ковролином. На стене картина: безумие линий, всполохов и цветовых пятен, заключенное в прямоугольник золотого багета на сдержанно-бежевой, абсолютно нейтральной стене. «Даже красивому безумию должны быть отведены рамки», – говорила картина.

– Как тебе номер?

– Похож на общагу, только дороже обставлен.

– Анастасия, вам не угодишь!

Мы сидели за круглым стеклянным столиком. Я – в углу дивана. Ты – в кресле, чуть развалившись и насмешливо глядя на меня. Бутылка шампанского «Моэт», ваза с фруктами, сырное ассорти – все это ты заказал заранее и теперь достал из холодильника.

– Откуда ты знал, что я соглашусь? – я кивнула на бутылку и тарелку с сырами.

– Все соглашаются.

– А как же твоя жена?

– А как твой муж?

– Спасибо, что напомнил. Я пойду.

– Стой! Стой! Я пошутил. Правда… – ты пересел на диван и взял меня за запястье, я, не справившись с напряжением, задрожала. – Если бы ты не пришла, я бы пил один. Тут и пить-то. Давай! За тебя! – ты дал мне фужер и как бы случайно погладил по коленке. Прикосновение жгло. Мы повернулись друг к другу. Твое лицо неожиданно приблизилось, я увидела расширенные зрачки, уловила запах. Но тут же отшатнулась. Хрусталь хрупко звякнул. Я сделала два глотка, ты жадно отпил половину бокала.

– Расскажи про свою семью, – попросила я, надеясь отдалить нас друг от друга таким разговором.

– Серьезно? Ты этим хочешь заняться? Говорить о моей семье?

– Да, – я старалась не смотреть на тебя, от страха и возбуждения у меня сводило губы.

– Что тут рассказывать? Жену я люблю. Она родила мне Алиску. Одного этого достаточно. Но с Юлей сложно. Она тяжелый человек, с заскоками…

– Все мы с заскоками, – облегченно вздохнула я, прием сработал, твое давление ослабло.

– Да, я тоже не подарок. Но я стараюсь принять ее такой, как есть. Она же… Не понимаю, что ей надо. Огромная квартира в центре Питера. Она не работает. У Алиски частная школа. Домработница. Даже две. Шмотки, машина с водителем. Отдых в любой точке мира. Но она всегда недовольна. И ревнует меня. У нее просто бзик.

– А ты изменяешь ей?

– Я же мужчина, – ты пожал плечами, будто говорил про очевидное. – Ты пойми, на деньги девушки липнут как мухи на мёд.

– Мухи липнут на дерьмо.

– Представляешь, у меня однажды была мисс Самара. Прямо с конкурса забрал. Причем, по дешевке. Любая покупается. Девушки, особенно красивые, не ценят себя. Обещаешь сделать содержанкой, говоришь, что хочешь провести тест-драйв, и пожалуйста, пользуй. К такому нельзя относиться серьезно. Развлечение. Спорт. Помнишь, у нас в клубе тусовались пикаперы?

– Я ненавидела их.

– Почему?

– Это отвратительно. Они предлагали девушкам заказывать дорогое блюдо, а потом шантажировали их: платишь сама или делаешь минет в туалете.

– Согласен, не элегантно. Но женщины сами себя так ведут. Продаются за коктейли, шмотки, просто за то, что «Ролексом» посветил. Это капитализм, детка. Если умеешь сбить цену или получить нахаляву – ты хороший бизнесмен.

– Ты правда такой? Противно.

– Профдеформация, прости. Хочешь есть?

– Хочу уйти.

– Настя, блин! Расслабься. Выпьем и поедешь. Вызову тебе такси. Не хочется ужинать в одиночестве.

Я долго и внимательно разглядывала тебя. Хотелось поверить.

– Давай просто закажем еды?

– Ладно, – согласилась я. – Только не надо этих пикаперских разговоров. Позволь думать о тебе хорошо.

– Окей, окей, – сдаваясь, ты поднял руки. – Вот меню.

В дверь постучали. Официант, двигаясь сдержанно и стараясь не смотреть по сторонам, вкатил в номер столик и стал переставлять тарелки. «Цезарь» с курицей, который я заказываю всегда, когда не знаю, что заказать. И стейк «Рибай» с жаренной картошкой и спаржей. Официант, парень лет двадцати, отдаленно похожий на тебя в ту пору, когда ты работал барменом, медленно и степенно открыл бутылку и разлил вино в бокалы. Все это он делал с отчужденным видом, давая понять, что происходящее его не интересует. Но в углах его вежливой улыбки пряталось осуждение. Я будто оказалась во сне, когда обнаруживаешь себя голой, но почему-то не можешь прикрыть себя или одеться.

Мы принялись за еду. Ты смотрел на меня цепким взглядом. Несколько раз скрипнув по тарелке ножом, ты отодвинул стейк. Я делала вид, что с аппетитом ем, но возбуждение лишало еду вкуса.

– Можно в туалет? – спросила я.

– Конечно. Там, – ты показал в дальний угол. – Проводить?