Кондитер Ивана Грозного

Ничего себе новости!

– Спасибо за вести, батюшка келарь, – благодарно поклонился я. – Все одно к одному идет.

– Одно к одному, – согласился Николай. – Ежели монастырю нашему пригодишься, значит и впрямь здесь твое место. Ну что, идем на кухню?

– Без надобности, батюшка келарь, – заявил я. – Ежели бересты да чернил не пожалеешь, прямо здесь начертить кое-чего могу. Понравится – начнем переделывать, нет… – пожал плечами. – Поделюсь другими кухонными хитростями. Но сначала я у тебя замок для сундука моего попросить хотел – послушники промеж себя говорили, будто вор в монастыре завелся.

– Тьфу, балаболы, – приложил подчиненных келарь. – Ты их не слушай, батюшка Филарет в годах великих, порою сам не помнит где он и как, бокал свой сам спрятать куда-то мог да забыть.

Изо всех сил замалчивать проблемы начальство любит уже в эти времена.

– Вам виднее, батюшка келарь, – заверил я Николая. – Да только с замком-то оно спокойнее. Даже ежели вора в монастыре нет, однажды у меня могут завестись враги. Я здесь – грек, иноземец, и ежели в моем сундуке найдут что-то чужое, боюсь, слушать меня да разбираться особо никто не станет.

Хмыкнув, Николай улыбнулся:

– И впрямь при уважаемом дворе рос. Будет тебе замок, будет и береста с чернилами, – протянул мне то и другое. – Пиши, а как закончишь, за замком тебя свожу, самый крепкий себе сам выберешь.

Вроде как аванс, а вроде как и нет. А береста-то какая-то царапанная, с неразборчивыми следами прежних букв. Соскоблили ненужное, видимо, и рачительно пустили в дело по второму кругу. Рационально, логично, и даже уважение внушает такое умение распоряжаться ресурсами, но вы бы, уважаемые древние русичи, о потомках подумали: даже пара слов на полуразложившемся от времени куске бересты могут пролить свет на темное пятно в истории. Эх, никакого уважения к археологам из будущего!

– Значится так… – вооружившись пером, я макнул его в чернила…

– Да ты ж не умеешь! – почему-то возмутился батюшка келарь, споро отобрав у меня перо и чернильницу. – На-ка вот, угольком лучше, – выдал мне маленький, острый кусочек угля, зажатый для удобства в расщепленную палочку.

В целом-то прав: я пером и чернилами по бересте не писал никогда, попортил бы ценные материалы. Нацелившись, я приготовился провести первую линию, и тут Николай положил ладонь на бересту, помешав мне:

– А вообще знаешь, Гелий, – сердечно улыбнулся. – Береста-то у нас заканчивается. Давай лучше палочкою на земле сначала нарисуем, а то ежели на бересте, секреты твои скрасть могут, – придумал оправдание своему жлобству.

– Хорошо, батюшка келарь, – согласился я. – Только за замком зайдем по пути к земле и палочкам.

– Зайдем, – вздохнул келарь так, будто я у него почку для пересадки прошу, а не замок, который после моего отъезда вместе с сундуком в монастыре и останется.

Глава 4

Выполненный палочкой на земле за зданием «склада», чтобы посторонние не видели, план реорганизации кухни вызвал у батюшки келаря и привлеченного им к делу главного повара батюшки Михаила смешанные чувства.

– Как-то оно совсем по-другому получится, – выявил келарь основную «фичу».

– Непривычно оно работникам, запутаются и гору снеди зазря переведут, – развил его мысль Михаил.

Понять можно – в эти времена как никогда не хочется «чинить то, что работает». Монастырю в этом плане еще нормально – ну запорят пару-тройку трапез послушники да трудники, но по миру монастырская братия от этого не пойдет. А крестьянину как новые методы сельского хозяйства пробовать? Не получится – всё, здравствуй, голодная смерть.

Ну и репутации у меня не хватает «протолкнуть» нововведение одной лишь ею. Придется долго и нудно уговаривать вот этих двух деятелей в подрясниках.

Кстати о «подрясниках» – пояс, любой, а не только монаший, в эти времена считается чуть ли не главным атрибутом в одежде. Не подпоясан, значит лох, чмо и скорее всего лиходей, с которым знаться себе дороже. У меня поясок хороший, в виде красной тряпицы, и он хорошо подчеркивает мои дорогие по местным меркам шмотки. Это там, в будущем можно позволить себе поспорить с поговоркой «встречают по одежке», а здесь это смерти подобно: одежда и прочий инвентарь служат сразу и инструментом оказания первого впечатления, и рекомендательным «письмом», и документами, и показателем статуса.

– Непривычно, но в силу толковости сего, – потыкал я палочкой в план. – Работники освоятся быстро, за день-два. В эти дни, спору нет, будут ошибки и пустая трата продуктов, но дальше процесс готовки ускорится, и у монастыря появятся свободные рабочие руки.

– Давай еще разок, Гелий, – решил вникнуть получше батюшка келарь. – Это чего? – носком сапога с кокетливо загнутым носком указал на кусок плана.

Удобно расположились – на скамеечке сидим, солнышко светит, птички поют, со всех сторон шумит работою монастырь, и только мухи, комары да блохи – все мы здесь время от времени почесываемся, к этому тело тоже привычно – мешают идиллии. А так, как говорят в монастыре, очень даже «благостно».

Мы втроем наклонились к плану поближе, и я еще раз, стараясь избегать терминологии будущего, рассказал где, как и чего.

– На словах-то оно гладко выходит, – поморщившись, признал Николай. – Да вот как оно на деле будет… – скептически вздохнул.

– Кухня монастырская веками строилась, и, если она такова, значит другою быть и не может, – заявил Михаил.

«Жизнь такова и больше не какова». Консерватор хренов. Что ж, есть у меня «приём» и на консерваторов: нужно объявить новинку древними, утраченными знаниями. Предков в эти времена уважают все, и уважают сильно – вот им все свои «придумки» приписывать я и буду.

– Опасения ваши, батюшки, я понимаю, – заверил я. – Предки, что у вас, что у нас, великими людьми были, и лишь их трудами имеем мы то, что имеем.

Батюшки покивали.

– Да только отец мой тоже не дурак был. И дед мой, который кухню такую, – указал на план. – В самом Цареграде видал, причем чудом – дед тогда у мясника на побегушках был, стражник поссать уходил, получилось заглянуть внутрь, – предельно «человечная», яркая на контрасте с сияющим ореолом Царьграда деталь добавила выдумке достоверности, – Заглянул дед и обомлел – каждый работник на своем месте, каждое движение в толк идет, никакой лишней суеты и толкотни. Запомнил он тогда увиденное накрепко, а как подрос, научился искусству кулинарному да в услужение уважаемому человеку пошел, сам такую кухню себе и оборудовал. Уважаемый человек через это путем угощения гостей еще уважаемее стал, а кухню сию дед вообще велел в секрете великом держать.

Блин! Я же получается против дедова завета тут распинаюсь! Надо срочно «опомниться» и разыграть сценку, а впредь, когда буду сочинять вранье на ходу, нужно быть внимательнее.

– Ох я дур-р-рак! – на «родном», греческом заклеймил я себя и движением ноги стер план.

– Эй, ты чего? – возмутился батюшка-келарь.

– Отец деду обещал секрет беречь, а я – отцу, царствие ему небесное, – перекрестились. – Получается – клятву нарушил, – соскользнул со скамейки и встал на колени, вытянув руки к удивленным монахам. – Прошу вас, батюшки, позабудьте все, что видели.

Перекрестившись, я сложил руки в молитвенном жесте и торопливо, всем видом показывая, как мне стыдно и страшно, зашептал на греческом молитву о прощении грехов:

– Господь наш, Иисус Христос, прости мне все прегрешения вольные и невольные, ибо я в них раскаиваюсь. Прошу прощения у живых и мёртвых за боль и огорчения, доставленные мной в прошлой жизни и настоящей…

Я и впрямь просил у Господа прощения, но не за самолично придуманную семейную тайну, а за то, что вру Его служителям, а заодно, через молитву эту вот, вовлекаю Его Самого в свои, чисто корыстные, замыслы. Грешен я, во лжи да стяжательстве давно и надежно погряз, но это же не я такой, а сама жизнь. Прости, Господи, раба твоего грешного. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!

Из уважения к молитве батюшки дали мне закончить, а потом келарь потянул меня за рукав, усадив на лавку. Всё! Обновлению кухни быть – мое нехитрое, предельно циничное вранье было принято служителями Господа за чистую монету, и параллельно жгучему стыду за собственную греховность в голове возникла мысль о том, насколько мощно смог бы в этом времени «подняться» мошенник уровня Остапа Бендера. Слава Богу, я так низко не пал, и за свои привилегии отплачу ощутимым приростом уровня жизни как минимум в отдельно взятом монастыре, а как максимум – на всей Святой Руси.

– Ты погоди каяться, Гелий, – келарь ласково принялся «разводить» меня на «семейную тайну аж из самого Царьграда». – Давай вместе разобраться попробуем.

– Здесь не разбираться надо, – продолжил я изображать величайшее недовольство своей «оплошностью». – А забыть навсегда. Прошу вас, батюшки, дед с отцом с меня на том свете шкуру сдерут!

– Да погоди ты, – еще душевнее попросил келарь, приобняв меня за плечи и дыша мне прямо в лицо страшной вонью, к которой, к счастью, я привык, а потому стоически терпел. – Отец твой, царствие ему небесное, – перекрестились. – На Русь зачем ехал?

– На Государевой кухне работать, – «уныло» повесив голову, буркнул я.

– Во-о-от! – удовлетворенно кивнул Николай, важно подняв палец в воздух. – А работать настолько уважаемый человек как твой отец мог только главным поваром. Так, Михаил? – попросил подтверждения у повара.

Ловко оперирует базовыми манипуляциями средневековый русич, аж гордость за предков берет!

– Так, – конечно же подтвердил тот.

– И неужто отец твой не стал бы ничего менять в ее работе? – спросил батюшка келарь.

В принципе, уже можно соглашаться и идти уже работать, предварительно повесив на сундук лежащий в суме (карманов здесь не существует, все ходят с мешочками на поясе) замок, но для закрепления эффекта лучше еще немного «поуговариваться»

– Не знаю, батюшка, – вздохнул я. – О том мы с ним не толковали.

– Вот теперь видно, что ты молод еще очень, – хлопнул меня ладонью по спине келарь. – Хорошо себя держишь, крепко, но теперича видим, что по отцу ты безмерно тоскуешь и пропасть один в чужих краях боишься.

Я «вздрогнул», как бы убеждая батюшку в его неверных, но выгодных мне суждениях на мой счет.

– Не боись, мы тебя в обиду не дадим. Так, Михаил?

– Так.

– Спасибо, батюшка келарь, – понуро кивнул я.

– Помнишь, что в письме-то сказано? – вернулся Николай к основной теме. – Я подскажу – следует, мол, повар уважаемый, на Двор Государя всея Руси дабы «преумножить ее известную всему миру славу». Сиречь – как раз-таки секретом поделиться на радость Государю.

Процитировал письмо келарь почти дословно.

– Так, – подтвердил я и отстранился от Николая, возмущенно на него посмотрев. – Но это что получается? Что отец мой, царствие ему небесное, – перекрестились. – Клятву деду данную нарушить собирался?!

– Молод ты, Гелий, – снова повторил келарь. – Горяч. А ты не горячись, давай лучше вместе покумекаем. Ты вот как думаешь, Михаил? – применил ту же манипуляцию в новом качестве.

– Я думаю, что клятву твой отец, царствие ему небесное, – перекрестились. – Давал в далекой юности, а когда подрос, дед другую с него стребовал, не такую суровую.

– Не стал бы отец твой, царствие ему небесное, – перекрестились благодаря келарю. – Поперек клятвы деду данной на Русь ехать. Поваров, чай, на Оттоманщине много, нашли бы кого послать.

– Не стал бы, – неуверенным тоном «клюнул» я.

– Давай вместе подумаем, – подсел поближе келарь и принялся «гипнотизировать» меня активной жестикуляцией рук. – Ты вот молод, а ребетня, ты за правду меня прости, язык за зубами держать умеет плохо. Вот и нужно их стращать, пужать, да клятвы брать строгие, чтоб не проболтались. Ты вот, Гелий, уже почти отрочество перерос, а все одно чуть не проболтался.

– Так, – низко склонил я «виноватую» голову.

– Ты себя не кори, – ласково попросил Николай. – Приложило тебя судьбиной так, что и врагу не пожелаешь. Ты себя наоборот, по делам суди: не опустил рук-то, нюни не развесил, в людей и Господа веры не растерял, как иной на твоем месте. Просто молод ты еще.

НЛПшник долбаный – он же не из-за отсутствия фантазии повторяет это свое «молод», он целенаправленно прививает мне эту «истину» прямо в мозг! Но до чего же приятно испытывать гордость за таких хитрожопых предков!

– Молод, батюшка, – признал я, склонив голову еще ниже.

– Вот отец твой потому с тебя строгую клятву и взял, – озвучил вывод келарь. – И сам такую ж в малые годы деду давал. Секрет такой, – он указал на землю. – Простым людям доверять нельзя – испортят, бед натворят, потому как замысла понять в силу скудоумия природного не смогут. А вот Государева или монастырская кухня – это ж совсем другое дело! Вера у нас, Гелий, одна, и Церковь одна. Кухней твоею, ежели справно работать станет, мы со всей Церковью поделимся, и станет секрет твой родовой в самое основание ее блеска и благолепия. А там и Государеву кухню поможем в такой же вид привести. Считай – дело отца своего сам продолжишь. Тебя, прости уж за правду, к Государевому Двору и не подпустят, а служителей Господа, да еще и благую новизну несущих, запросто. Плохо ли? Не богоугодно ли?

Эх, да мне бы в прошлой жизни хоть пару таких «переговорщиков» в штат, я бы сам договариваться вообще бы не ездил! Зачем, если батюшка келарь с этакими талантами есть?

– Как будто хорошо, батюшка, – признал я.

– Ну вот! – одобрительно похлопал он меня по плечу.

– Складно выходит, батюшка, да только клятвы-то отец с меня не снимал, – продолжил я набивать цену «фамильному секрету».

– Но ведь снял бы однажды, – мягко заверил Николай. – Понимаю страх твой, Гелий. Ты не переживай – ежели… – он пожевал губами и исправился. – …Когда кухня твоя себя покажет, мы к Его Высокопреподобию пойдем. Он с тебя грех твой надуманный снимет, ты в этом не сомневайся.

– Не буду, батюшка келарь, – со слабой улыбкой пережившего тяжелую внутреннюю борьбу юноши пообещал я.

– Вот и славно, – одобрил он и поднялся на ноги, взяв меня за руку. – Идем до кабинета моего, на бересте план напишешь – так оно надежнее будет.

Ловок – «подкормил молодого» что твою собаку Павлова, успешно выполнившую задание. Изображаем радость:

– Спасибо, батюшка келарь.

***

Сколь бы огромное впечатление не произвел на батюшек «фамильный секрет», вносить изменения они решили постепенно, начав с простеньких и легко осуществимых. Начав, конечно, после ужина из той же гороховой каши с хлебом, но без мяса и рыбы. На самом деле это правильно – перестраивать систему с нуля дело трудное, поэтому лучше постепенно менять старое вплоть до полной его переделки на длинной дистанции.

По сложившемуся укладу кухонный инвентарь ночью хранится в запертых сундуках. Поутру батюшка келарь открывает сундуки, и ножи, крючки да скребки расходятся по столам и рукам. В последствии что-то теряется, чего-то не хватает, и это провоцирует обиды и лишние движения в виде поисков и споров. Вечером это все собирают и прячут обратно в сундуки, закольцовывая таким образом порочный цикл.

Помимо сундуков, на ночь запирается и сама кухня, а у обеих дверей на всякий случай выставляются посты охраны. Встает вопрос – а зачем инвентарь в сундуки прятать?

Здесь нам на помощь приходит система вертикального хранения: согнав умеющих орудовать молотками монахов, послушников да трудников и опустошив имевшийся в монастыре запас досок (новые уже пилят в подконтрольных монастырю лесопилках), батюшка келарь показал отличные организаторские навыки, и буквально за полчаса кухня обзавелась полками – я едва успевал показывать «молотобойцам» нужные для полок места.

Вертикальная система хранения сама по себе малополезна, поэтому работать будет в спайке с «зонами», раскрывающими ее потенциал в полной мере и сами сильно оптимизирующими процесс готовки.

Вот здесь, рядом с задним входом, откуда в кухню помимо персонала проникают и ингредиенты, зона подготовки. Здесь – столы и полки для сортировки ингредиентов и столы для очистки овощей, мяса, рыбы и птицы. Большие бочки для отходов в наличии. Помечены угольком: отдельно «мясные» отходы, отдельно – перья да шерсть, отдельно – отходы овощные.

Далее – зона готовки. До использования нескольких очагов отдельно для кипячения, тушения, варки и вертела для жарки монахи додумались и без меня, поэтому здесь было просто: обошлись передвиганием одного очага для экономии беготни да прибиванием полок с крючками для инвентаря.

Последняя зона – зона выхода готовых блюд. Столы установлены рядом с выходом в столовую, здесь у нас сервировка и деление на порции. Осмотрев результат, мы провели инструктаж персонала. Вот с персоналом есть проблемка – своеобразные «команды» с разной специализацией монахи сформировали давным-давно. Наиболее опытные повара заняты работой у очагов, но их, блин, многовато. «Разжаловать» кого-то из них в сервировщики или нарезчики келарь не может – нельзя заслуженных людей обижать. Впрочем, это не критичная проблема – система работать будет и так.

По приказу батюшки келаря кухонные работники «порепетировали» процесс готовки без продуктов и огня под очагами. Энтузиазмом и не пахло – пришел тут, понимаешь, малолетний грек, и заставил добрых людей фигней страдать и менять веками складывавшийся уклад.

Тем не менее, дисциплину батюшка келарь и батюшка Михаил на кухне блюли строго: никакого роптания, только ленивое нарезание воздуха и утрированное кряхтенье в моменты, когда нужно тянуться за висящим на крючке половником.

Келарь удовлетворился тремя «прогонами» – это заняло почти три часа, за окном неспешно догорал летний день, и под конец пришлось зажечь лучины. Зрение у большинства возрастных местных не ахти – освещение везде скудное, а очки и тем более линзы не существуют. Щурятся все много, «резкость» поймать пытаются.

Щурятся и по другой причине – очаги, несмотря на наличие некоторой вентиляции в виде окон и дырок под потолком, коптят немилосердно, топясь в полном смысле "по-черному".

Когда имитация готовки закончилась, келарь принялся собирать обратную связь. Жалобы были, но большинство признало – когда инвентарь перед глазами и под рукой, всегда на одном и том же месте, а работники жестко распределены по «зонам», работается как будто лучше. А когда у пытающихся освоить быструю нарезку послушников да трудников порезы на руках заживут так и вовсе хорошо будет.

– С утра на деле попробуем, – решил келарь. – Пораньше начнем, братья. На час целый – работа новая, незнакомая, а завтрак на столах быть должен!

Когда народ разошелся, а батюшка келарь запер кухню и подергал замок, он посмотрел на меня, высказав классику:

– Ну смотри, Гелий, ежели перед Его Высокопреподобием осрамимся… – он погрозил мне кулаком. – Спать иди, да утром прийти не забудь.

– Не забуду, батюшка келарь.

По пути в мою келью меня перехватил какой-то монах:

– Десятник из Избранной тысячи передать велел, что уходят они на рассвете. Тебе остаться велено, ждать покуда Государь не решит, что с тобою делать.

– Спасибо, батюшка, – поблагодарил я и пошел дальше, ощущая шевеление задетой гордости.

Даже не посчитали нужным лично попрощаться, как бы между делом отправили первого попавшегося под руку монаха с посланием. Такой вот мир нынче – где я, и где воины аж из самой Избранной Государевой Тысячи?

Глава 5

Бородка у меня, в силу молодости и расположения волосяных луковиц, такая себе – светлый пушок формирует усы, не имеет возможности распространиться на щеки и даже создать бакенбарды, а потом покрывает подбородок и уходит под него. Получается совершенно «козлиный», монголоидного типа клинышек, который меня сильно раздражает, но сбрить его до воцарения Петра Великого не представляется возможным. Борода для мужчины на Руси ничуть не менее важна, чем пояс. Уважаемые люди бороду, пусть даже такую же как у меня «козлиную» (а таких много), холят, лелеют и стригут у специального человека. Люд простой тоже не любит ходить с бородой «клочною», и ухаживает за ней сам в меру сил. Хотя бы время от времени вычесывая из нее блох частым гребнем. Лично я так делаю каждое утро, сразу после пробежки в два круга по внутреннему периметру стен монастыря. Третий круг пока не получается – территория огромна, и плотно застроена жилыми, «административными» и оккультными зданиями. Храм, куда мы все регулярно ходим, прекрасен: белоснежные стены венчаются сияющими на солнце куполами. Как говорят местные – благостно!

Еще я каждое утро веселю монахов своими «упражнениями» у полной дождевой воды бочки перед жилым корпусом, в котором расположена моя келья. Умываюсь я очень тщательно, не стесняясь даже прилюдно, пусть и прячась между штабелями дров и стенкой соседнего корпуса – здесь меня почти не видно – при помощи деревянного ведра с веревочной ручкой и ковша омывая даже то, что обычно моют в бане, которая здесь раз в неделю. После этого – возвращение к бочке и жалкие попытки почистить зубы при помощи «распушенной» молодой ветки дерева, воды и куска ткани, который я мочу в воде, наматываю на палец и тщательно протираю зубы со всех сторон, усиливая эффект «чистки» веточкой.

В конце забрасываю в рот немного листьев мяты, которая в обилии растет по всей Святой Руси. Антибактериальный эффект и свежесть дыхания гарантированы! Вечером и в середине дня, после обеда, я стараюсь повторять эту процедуру, а если нет возможности – хотя бы полощу рот чистой водой.

Дурной пример, как известно, заразителен, и сегодняшним утром вместе со мной чистил зубы пяток мальчишек – все по возрасту годятся в начальные классы, а здесь – в слабенькие и бестолковые работники формата «подай-принеси».

Грустно – деток в монастыре много, и это не потому, что они с малых лет решили посвятить жизнь Господу, а потому что идет война. Стоящая у ворот и просящая приютить женщина с группой детей (частью свои, частью «прибившиеся» сироты) нередкое зрелище. Братья монахи честно пытаются помогать беженцам – давать временный приют, кормить, вести успокаивающие беседы, но монастырь-то не резиновый. Другое очень печальное зрелище – это когда выбравшие лимит на пребывание в монастыре, сгорбившись от тяжелой доли, бредут из монастыря в неизвестность.

И рады бы монахи вообще всех и навсегда приютить, да физически не могут. «Квота на беженцев» в подконтрольных деревнях давным-давно выбрана, все способные трудиться сейчас или хотя бы через пару лет, когда подрастут, осели там в «приемных» семьях на правах батраков, а в самом монастыре теснятся как могут, давая как можно более длительный приют хотя бы детям.

Учат в меру сил даже – уроки чтения, письма да счета (последнего в основном, это полезнее) не останавливаются весь день. Деток за недостатком оборудованных классов учат в основном на открытом воздухе, на полянках за монастырскими стенами, чтобы не мешать тем, кто трудится внутри.

Ребята, однако, молодцы – зубки беречь надо даже молочные, потому что они потом заражают нехорошим коренные. Когда репутация позволит, начну пытаться приучать к этому и взрослых, а пока раздаем маленьким умницам по мелкой монетке из своих запасов. Они об этом обязательно расскажут всем, кому можно, и завтра утром я смогу оценить эффект.

– Напрасно ты это сделал, грек, – прокомментировал батюшка Никодим, сидящий неподалеку на чурке для колки дров. – Завтра все сбегутся, а когда у тебя монеток на всех не хватит, обделенные начнут требовать – мол, должен ты им. Нехорошо получится, обид будет много.

– Не «грек», а Гелий, батюшка, – вежливо поправил я. – Жалко деток очень.

– Очень, – признал Никодим. – Но то, что ты сделал, это не помощь, а медвежья услуга.

– Спасибо за совет, батюшка, – поблагодарил я. – Ежели плохое случится, это на моей совести будут, и разбираться с последствиями тож мне.

– Да я что, мое дело маленькое, – пожав плечами, он поднялся с чурки. – Я-то не иностранец с мешком денег и расположением батюшки келаря, – отправился куда-то по своим делам.

Ну вот, стоило совсем немного «высунуться», уже появились завистники. Никодим же не один такой – монахов много, и им тоже, полагаю, не очень-то приятно видеть как де-факто второе в монастыре лицо якшается с инородцем. Дело тут, впрочем, не в происхождении – просто я здесь новенький, случайно попавший, а ко мне вот такое внимание. Ну завидно!

Сейчас пойдут по монастырю разные небылицы обо мне, и во всех я буду получаться моральным уродом, тупицей и вообще нехорошим человеком. А там и до заговора недалеко. Нет, травить или убивать другим способом монахи меня не станут, но некоторые проблемы причинить могут. Буду держать это в голове и соблюдать осторожность.

Главная деятельность монахов – это молитва. Службы в храме идут одна за другой, днем и ночью. К счастью, я – не монах, и мне посещать нужно только заутреню с вечерей: первая начинается примерно в четыре часа утра и длится до семи – сейчас туда и отправляюсь. Из-за кухонной суеты лег я вчера поздно, почти в десять вечера, и поэтому ощущаю легкую сонливость. Вместо будильника я припахал послушника, который дежурит ночью в жилом корпусе, иначе хрен бы на зарядку и омовение встать вовремя смог.