Мой Бог. О бесконечной Любви, доверии и духовной жизни

Не мы создали Церковь, мы ее получили от Него, и наше дело – сохранить ее в чистоте, не добавляя и не убавляя ничего личного. Именно личного от человека, ибо древо Церкви никогда не было окончательным, мертвым. Оно две тысячи лет росло и развивалось в традициях, канонах, но это развитие могло быть только в Духе Святом. Все, что привносилось от человека, было или уродливо, или нежизнеспособно. Бог творит через человека, но только через такого, который способен Его слышать и отзываться сочувствием.

Поврежденная, немудрая природа наша часто подвержена крайностям. Она либо чрезмерно идеализирует форму, либо совершенно ее отрицает. Православие всегда держалось золотой середины. Бог творит форму в пространстве земного бытия, сдерживая наши духовно творческие шатания из стороны в сторону. Иначе мы опять будем либо лить золотого тельца, либо обожествлять стихии природы или свои психологические иллюзии.

Человек, начни с простого, грубого, и постепенно, в меру твоей скромности, ограничения самости, тебе будут даваться и более тонкие духовные переживания, видения.

Да, Бог не икона в буквальном смысле, не доска и краски. Но, приобретая духовный, молитвенный, мистический опыт, ты постепенно приходишь к тому, что икона начинает для тебя переживаться вне материи. Ты начинаешь жить того, кто на ней изображен очень реально. И это уже не изображение. Это Его присутствие в данном формате. По большому счету, первой иконой был Сам Иисус Христос, в Котором соединились две природы – Божественная и человеческая, неслитно и нераздельно, Дух и материя.

То же самое происходит в Святых Дарах Тела и Крови Христовой. Хлеб и вино сохраняют свою форму, в то же время пресуществляясь в духовную природу Самого Христа, которая в таинстве Причастия наполняет нас благодатью. Бог ищет возможности соития с нами, не нарушая нашей свободы.

Симеон Новый Богослов сказал удивительную вещь: «Бог есть огонь». Огонь, который ищет вещества, чтобы воспламенить его. Это вещество – наше сердце, дающее согласие на данный акт. «Когда огонь только зажигается, – говорит Симеон, – сначала бывает много дыма, потому что выжигаются сопутствующие предметы, но когда выгорит все лишнее, тогда вещество горит чистым огнем, принимая его в свою природу, сливаясь с ним».

Процесс выгорания всего лишнего, наносного причиняет боль, даже муку. И если человек не понимает суть происходящего, он может начать бегать этого Божественного огня, приняв его за что-то агрессивное, опасное.

На самом деле после выжигания всего вредного этот же огонь перестает жечь, он становится ласковым, нежным, греющим, обнимающим нас.

Период выгорания, страдания чаще всего бывает длинным, томительным, но для того, кто знает цель, он живется непротиворечиво. Сложно, тяжело, через боль и слезы, но человек соглашается на эту дорогую цену ради конечного результата, награды, которую он приобретает, – жемчужины, светящейся Светом Нетварным, светом Божества.

Именно об этом Господь и говорит: «Хочешь быть наследником царства – бери крест и следуй за Мной» (см.: Мк. 8: 34–35). И никак иначе. Чистое вещество живет Бога очень просто. Здесь прекращается форма, и Он видится как чистый, девственный Свет.

«Бог есть Свет, и нет в Нем никакой тьмы» (см.: 1 Ин. 1: 5).

Господь переживается пережженной в великой простоте неограниченной формой, Он слышится неслышно и видится безвидно, и в то же самое время очень реально, чутко. Другие духи оставляют сомнения, тревогу. Но когда приходит Дух Святой, все колебания прекращаются, ибо душа от природы своей узнает Его. Он – истина без всяких сомнений. И когда они, приносящие душе нестабильность, беспокойство, уходят, тогда наступает мир, тишина, благость, покаяние, скромность, любовь.

Огонь очищения сопутствует человеку на протяжении всей жизни, ибо в пространстве этого земного бытия никогда не будет состояния полной чистоты, значит, всегда остается вещество для пережигания.

И самой главной, окончательной скорбью в числе прочих, сопутствующих нам всю жизнь, является смерть, сквозь врата которой прошел Сам Господь после Своего распятия. Он не просто входит в нее, Он тридневно погружается в самое горнило адского огня, в котором окончательно выжигается в его человеческой природе все Адамово поражение.

Главной, финальной точкой христианской аскезы всегда будет смерть, как непреложный закон очищения, не как окончательное ничто, а как преображение («метаморфозис» от др. – греч.). Если зерно не умрет, в земле не взойдет новый колос. Это как умирание гусеницы в погребальном саване кокона, из которого появляется прекрасная бабочка.

Смерть для человека всегда была самой пронзительной нотой звучания его жизни, нотой надрыва, скорби, боли, нотой огня.

Это факт, которого мы не можем избежать, но мы можем что-то изменить внутри его. Перестаньте воевать со смертью, займитесь жизнью, которая происходит и здесь, и за пределом смерти. Когда человек живет только в формате земного бытия, его существование становится мигом в бесконечности истории. Но когда мы начинаем жить Божественной вечностью, входя в Его природу как бесконечного, тогда смерть становится мигом, и ее значимость умаляется до точки между ныне и присно, между настоящим и будущим. Я усну сегодня и проснусь завтра, ибо если я не проснусь, все теряет смысл. Все рассыпается в ничто, абсурд.

Память смертная ставит перед человеком главный жизненный вопрос: для чего я родился и для чего живу? Не пытайтесь ответить на него вне жизни вечной и вне Бога, ибо, что бы вы ни называли смыслом, оно будет разбиваться о смерть, если она окончательна, если за ней ничего нет: семьи, детей, родины, искусства, философии, чего угодно. Это самая глупая точка всех ваших трудов, ценностей. Это не смысл, а утопия. Точка отчаяния, черной пустоты.

Христиане преодолевают ее, не бегая, а проходя сквозь, как наш Христос. Пройти, не остановившись, возможно, лишь держась за Него, не отпуская Его руку. Только с Ним мы можем войти и выйти с другой стороны.

Самая страшная ошибка – понадеяться на себя, отпустив Его руку, и затеряться в бездне этой черноты навечно. Бог есть жизнь, которая родила меня из небытия. И чтобы не уйти туда, я должен держаться Его как источника жизни. Я несамодостаточен, вне Его я умираю, рассыпаюсь, теряю смысл.

Я похож на больного, который в безумии срывает с себя кислородную маску.

Жизнь с Ним, соединение с Ним происходит в таинстве молитвы. Молитвы – не как прочитывания священных текстов, говорения от себя в сторону Его, но без Него. Как ни странно, в это время ничего не происходит. Мы Его не идентифицируем, не живем как персону, личность, в лучшем случае как философскую идею.

Но Он есть, Он должен быть в нашем христианстве очень реально, бытийно, не как бы, а определенно.

Молитва – это не говорение, не чтение, не пение, а соединение с Ним. Это долгая, трудная практика, в которой ты научаешься отдавать Ему свой ум, свое сердце. Отдавать бескорыстно и беспощадно к самому себе.

«Не я уже живу, но живет во мне Христос» (см.: Гал. 2: 20). Эти слова апостола Павла очень точно определяют состояние настоящей глубокой молитвы, в которой наша личность не умирает, не перестает быть, и в то же время она уступает свое внутреннее пространство, свой ум, свое сердце другой личности – Богу.

Происходит таинство обожения.

Я начинаю дышать Христом, чувствовать, действовать, жить Им. Уже не я живу, но живет во мне Христос.

Когда преподобного Иоанна Лествичника современники спросили: «Почему мы не видим явных чудес, исцелений больных, пророческих даров, сверхъестественных явлений среди нынешних христиан, всего того, что сопутствовало первым христианам?» – он ответил очень просто и в то же время очень глубоко: «Где вы сейчас видите преподобных?»

Что он имел в виду? Он озвучил главный смысл, причину, природу преподобия – это соединение в практике духовной жизни с Богом, обожение.

Человек по природе своей имеет естественные личные границы. Он может их в какой-то мере расширить своим упорством, усердием, искусством. Всего лишь расширить, но не преодолеть. Все, что сверх природы, предполагает вмешательство сверхъестественного, соединение с ним.

Когда Иоанн Лествичник говорил о преподобных, он имел в виду, что естественные вещи доступны человеку, сверхъестественные – Богу.

Но человек обоженный стал редкостью, чрезвычайным явлением, потому и чудо в нашей жизни почти прекратилось. Мы живем в пространстве физиологических животных, в мире которых сверхъестественное отсутствует. У них просто нет этого органа, который может жить высокие состояния.

Эволюционисты утверждают, что нужно было много тысяч лет, чтобы обезьяна преобразилась в человека. Святые отцы, не теоретики – практики, озвучивают отчасти похожую мысль. Они говорят, опираясь на свой духовный опыт: «Чтобы человеку из своего физиологического, скотоподобного состояния прийти в природу духовного существа, действительно нужно очень много времени и труда». Но это происходит не просто слепым течением лет.

Человек должен сознательно участвовать в этом своей волей и своим сердцем. Не в процессе раскрытия своих внутренних резервов, а в поиске Того, Кто вложил в нашу природу возможность развития, преодоления границ естественного. Это действительно труд, который может сделать из обезьяны человека. Труд стабильный, тяжелый, иногда почти невыносимый.

Я не верю в молитву без скорби, тяготы, боли. Если мы говорим о молитве соединения, соития, обожения, а не просто просьбы, благодарения, покаяния. Чаще всего нам комфортней общаться с Богом издалека, на дистанции, потому что приближение к Нему может жечь все, что находится в противоречии с Ним, нашу греховную природу.

«Человек не может приблизиться ко Мне и остаться жив» (см.: Исх. 33: 20). Или как Он сказал Моисею: «Ты можешь увидеть Меня издали, со спины. Человеку это невозможно» (см.: Исх. 33: 23). В данном случае человеком назван ветхий Адам с пораженной природой. Это его благодать Божия жжет, доставляет боль. Но Адам новый, преображенный Христом, сознательно прошедший огонь умерщвления всего греховного, начинает жить Бога не как огонь пережигающий, а как Свет просвещающий, согревающий.

Молитва, как жизнь в нас Бога, возможна только через боль, на которую мы соглашаемся сознательно, искренне. В начальном периоде эта практика может доводить до грани отчаяния, что Бог неумолим. Мужество иссякает, терпение лопается, но чаще всего именно в такую минуту приходит благодать, как дуновение легкого ветерка, и все успокаивается, умиротворяется. И в следующий раз очередной твой подвиг терпения укрепляет опыт предыдущего, ты дышишь надеждой и верой, что обязательно будет как тогда. На самом краю отчаяния, изнеможения придет Он, и все изменится. Когда Господь сказал странные, страшные слова: «Хочешь быть Моим учеником – бери крест и следуй за Мной, на твою личную Голгофу» (см.: Мф. 16: 24), многие перестали ходить за Ним. Потому что это действительно тяжело, очень больно, почти невыносимо.

Но награда покрывает все настолько, что человек забывает прежнее. Награда – Царство Небесное. Царство Небесное – Он Сам, Которого мы часто зовем Иисусе Сладчайший. Мы зовем, а святые так жили. Жили Его очень реально, бытийно. Сладость Царства ярче, полнее переживается после вкушения горечи. Видению света предшествует погружение в глубины нашего ничтожества, смрада, нечистоты. Это духовный закон, который нельзя обойти, ориентир правильности нашего движения. Если ты подошел к точке глубокого сокрушения, разочарования в себе, значит, начинаешь переживать состояние ненадеяния на самого себя, тебе становится нужен Он, Тот, кого мы зовем Спаситель – по смыслу «спасать». Когда апостол Павел говорит, что Господь явился к нему как к некоему извергу (см.: 1 Кор. 15: 8), то ни в коем случае не усугубляет, он так живет, чувствует.

Можно внимательно, усердно заниматься изучением своего греховного поражения, но твое личное покаяние никогда не сравнится с откровением о тебе самом в момент прихода Его. В контрасте со светом Божества моя чернота усугубляется, переживается глубже, ужасней, отчаянней.

Иного пути нет. Им должны пройти все дети ветхого Адама, чтобы, в отличие от своего прародителя, не знавшего потерь, скорби, смерти, быть более сохранными, опытными. Новый Адам должен знать цену Царства, чтобы, так же как ветхий, легкомысленно не потерять его.

Мы даем дорогую цену, но и приобретение неописуемо. Ведь оно превосходит все земное, все, с чем бы ты хотел сравнить его.

Этого нельзя объяснить, это можно только пережить. Нам в малой степени, святым сугубо.

Феномен святости не подчиняется никакому рациональному определению. Ты должен это пережить, и никак иначе. Все остальное – вокруг да около. Святой судит обо всем, а о нем судить никто не может. Это похоже на обезьяну, которая забрела в книжный магазин. Она трогает книги, роняет, пробует на зуб, но это ее предел, потолок.

Бывали в истории ситуации, когда люди, находящиеся рядом с духовно просвещенными личностями, совершенно не переживали их состояние, они просто закрыты для этого.

Кем была Пресвятая Дева в отрезке Ее земной жизни? Какие состояния Она жила? Была ли Она простой женщиной, которая после Рождества Христа вела семейную жизнь, рожала еще детей?

Мне даже трудно писать эти строки, настолько они несовместимы с Ее состоянием неземной чистоты.

Когда человека в самой малой степени касается благодать Святого Духа, он вдруг забывает все земное, настолько это сильное переживание. Его ум и сердце находятся в плену сверхъестественного. Представляете, что происходило в земной природе Пресвятой в момент зачатия Ее Божественного Сына от Духа Святого? Этого явления никогда не было и не будет в истории человечества.

Жить девять месяцев, нося в Себе Бога и человека. В полной мере со времени зачатия вы связаны пуповиной, вместе радуетесь и вместе плачете.

Каноны Церкви рекомендуют матери и отцу после зачатия воздерживаться от совместного ложа девять месяцев, потому что ребенок живет чувствами, ощущениями матери. Какой же чистотой должна была дышать Дева, носящая в Себе Бога? Он жил Ее ощущениями, но и Она жила Им, и не только в продолжение беременности, но и все тридцать три года Его пребывания на земле. Она не просто знала, Кого родила, потому что Ей сказали, Она это жила. И другая жизнь для Нее закрылась, перестала существовать. Переполненность предполагает невмещение ничего другого. Там просто нет места.

Пресвятая – это самое точное выражение о Ней. Точнее не скажешь. Так близко две природы – Божественная и человеческая не соединялись ни в одном святом. Здесь прекращается рассуждение и начинается благоговение. Она родила не человека, который стал Богом, а Бога, принявшего в Себя часть Ее земной природы. Эта тайна была открыта Ей с момента благовещения Архангела Гавриила. Раз и навсегда Ее Божественный Сын вознесся после воскресения телом, но духом уже никогда не покидал Ее, ни в один момент Ее бытия.

Богородица – самый яркий, самый высокий образец святости именно в смысле наполнения природы человека природой Бога, обожения. Все остальные святые лишь отчасти подобны Ей. Если они наполнены, то Она переполнена, Она Пресвятая.

Наполнение Духом живется как очевидный, очень реальный, объективный акт. В иллюзиях, психологических разгорячениях всегда присутствует неполнота, разочарование, неуверенность. Когда приходит Дух Святой, сомнения прекращаются. Это состояние живется очень коротко и очень точно. Дух мира сего приходит в длинных мыслях и ощущениях, все усложняя внутри нас. Дух Святой прост и убедителен, как непререкаемая истина, как аминь. Душа, живущая покаянием, узнает Его сразу и безошибочно. Мы не узнаем Его качеством нашей жизни, но святые живут Его естественно, без сомнений, ибо душа их ожила в духе и истине.

Святость предполагает наполненность Богом, Его энергиями. Этим внутренним сокровищем преподобные делились с миром, с теми, кто мог вместить. Они источали благодать даже бессознательно, даже после смерти.

«Кто прикоснулся ко Мне?» – спрашивает Господь у теснивших Его людей, чем вызывает недоумение. «Я почувствовал силу, исходящую из Меня», – продолжает Христос. Женщина, много лет страдающая недугом кровотечения, получает исцеление от одного прикосновения. Теснят многие, а излечивается одна, способная вместить через веру (см.: Мк. 5: 24–34).

Господь отдает от Себя Самого, потому что Он есть полнота. Человек сам по себе может быть в духовном смысле пустым. Если он не наполнен Духом, ему нечего дать, кроме сочувствия. Я сочувствую, но это все. Сверхъестественное нам невозможно, Богу возможно все.

Человек в некотором смысле наполняет сосуд, который по своей свободной воле вмещает в себя либо тьму, либо свет. Среднего не дано. Приходит свет, и исчезает тьма, меркнет свет, и тьма возвращается. Люди склоняются то к одному, то к другому, находясь в нестабильности, неопределенности. «Нельзя служить двум господам одновременно», – говорит Господь (см.: Мф. 6: 24). Потому что одному услужишь, о другом вознерадишь, и наоборот.

Человек чаще всего выбирает в духовной жизни средний, щадящий путь. Путь бегания греха в меру сил. Но в таком состоянии мы остаемся в опасности быть пойманными в зависимости от обстоятельств, невнимательности, промедления.

Святые начинали духовную жизнь с бегания и опытно приходили к тому, что это несовершенно, в какой-то момент грех загоняет тебя в угол, в тупик, выход из которого только один – пройти сквозь него и победить раз и навсегда с помощью Божией. «Сила Божия в немощи совершается» (см.: 2 Кор. 12:

9–10). В момент твоей крайней немощи, ненадеяния на себя самого приходит Бог и совершает победу. Тот, кто не стоял на краю отчаяния, вряд ли поймет меня. Это можно только пережить, согласившись своей свободной волей на данный акт боли и страха. Но приходит Бог, и страх исчезает, и боль врачуется, как кровоточивая рана, – мягким, теплым елеем. В следующий раз, в минуты крайнего искушения, ты уже имеешь опыт Его прихода в самый опасный момент отчаяния. Ты становишься воином, имеющим за плечами победы.

Мужество приобретается опытом страдания. Молитва – опытом терпения до боли. Любовь как высший дар предполагает в совершенстве любовь к врагам, стяжается добровольным перенесением оскорблений, обид, неправды.

Кто способен дать большую, крайнюю цену – саму жизнь, тот победит смерть.

«Дух Святой дышит, где Сам хочет» (см.: Ин. 3: 8). Он наполняет Собой не только духовное пространство человека, может проявляться и в материальной природе.

«Моисей, разуй обувь с ног твоих, место, где ты стоишь, свято есть» (см.: Исх. 3: 5). Это не значит, что на некоторое расстояние вправо или влево Бога было меньше. Он Сам так решил: проявиться сугубо в отдельных деталях материального мира, в месте, в событии, личности. Это не объясняется теоретически, а живется как факт, который мы просто констатируем, не всегда понимая его природу.

Тот, кто живет опытом молитвы бытийно, приходит к состоянию, когда материальная икона – доска и краски – вдруг начинает переживаться не как образ, а как сам изображенный на ней. Он живет в твою сторону очень реально, без сомнений наполняя изображение не информацией о себе, а самим собой, как личностью. Икона становится не что, а кто.

Мистические состояния молитвы иррациональны, труднообъяснимы. Те, кто выстроил умную молитву в себе, в сердце, начинают жить удивительные вещи, события. Когда ум устремлен вовне, он движется в расширение, разъединение деталей. Но когда он собирается внутрь, происходит обратное: детали сближаются, соединяются в одно целое.

Удивительно, произнося «Пресвятая Богородица», ты переживаешь Иисуса Христа одновременно. Говоря: «Иисусе», ты живешь все Три Лица Бога одновременно. «Я и Отец одно» (см.: Ин. 10: 30) – именно так и внутри Бога, к которому обращаешься, ты переживаешь человека, о котором молишься: и как отдельную личность, и как всех сразу. Многие становятся одним. Одним телом Христа. Входя в это состояние, ты способен молиться за весь мир, не разделяя его на детали. Очень цельно, сосредоточенно, и в связи с этим – просто. Бог прост, и мы, входя в духовное состояние близости Бога, становимся проще, цельнее.

Симеон Новый Богослов говорит очень точно: «Чтобы увидеть родителя, нужно родиться. Во чреве ребенок не видит ничего. Чтобы увидеть Отца Небесного – нужно родиться от Духа». Для кого-то эти слова могут звучать странно, непонятно. Так же, как недоумевал Никодим, говоря: «Как я могу родиться второй раз? Разве мне снова войти в утробу матери?» (см.: Ин. 3: 4).

Рожденный от плоти – плоть есть. Рожденный от Духа – Дух.

Духовное рождение происходит не после смерти тела. Оно должно случиться, как говорит тот же Симеон, уже здесь, на земле, иначе мы можем опоздать. По большому счету, момент смерти является моментом истины. Каким ты переступаешь его, таким и входишь в вечность или благую, или напротив.

Но ведь это жестоко. Мы не просили создавать нас, чтобы потом, не сдавших экзамена жизни, отправить нас в ад. Ведь мы, как несовершенные, чего-то не понимали, где-то не осиливали. Почему так жестоко, если Он – Любовь?

Часто я сам ничего не понимаю, кроме того, что, входя в противоречие с Ним, начинаю терять драгоценное время и силы. Лучше я выключу рассуждение и включу усердие. Пока я еще все не потерял. Обижаться глупо, отчаиваться опасно.

Некоторые люди утверждают: «Если бы Он был, не умирали бы дети, не страдали невинные и т. д.». Я не берусь ответить за Него на все эти сложные вопросы. Но, по крайней мере, если мы не можем, а мы не можем изменить многие обстоятельства жизни, у нас есть возможность говорить в сторону Его: «Мы не понимаем, мы не согласны, объясни нам, почему?»

Но если Его нет, мы даже вопрос не можем задать, высказать претензию, крикнуть в отчаянии: «ПОЧЕМУ?»

Если Его нет, то нет ничего, кроме нашей боли, непонимания. Мы останемся один на один с несовершенством этого мира, который заканчивается смертью каждого из нас.

Многоточие длиною в вечность, если Его нет.

Я не переживаю отсутствие боли, скорби, разочарования, все как у всех, но у меня есть Он, пусть временами далекий, непонятный в силу моей ограниченности, но, если я доверяюсь, как ребенок, чаще все складывается благоприятно.

Я потерплю, Господи, все равно это терпеть. Я потерплю, но только с Тобой, поддержи меня за руку, не отпускай ее, и я потерплю. Если так надо, то пусть будет так.

А если я не вытерплю, потерпи меня.

Аминь.

Часть 2. Мученичество

Мученики воины Христовы

Мученики, исповедники – не воины в земном смысле слова, но воины Царя Небесного. Сюда же можно отнести и монашествующих – тех преподобных, кто умирал, умерщвляя себя в подвиге аскетики Христа ради.

Как можно выстоять, претерпевая, во-первых, страшные физические мучения, во-вторых, смущение сердца от страха, ужаса, который приносит эта тема? Чем стояло наше православное воинство?

Мы однажды были в Сванетии, у нашего друга свана. За столом он поднял бокал и сказал: «Я хочу выпить за русских, этот народ непобедим». Сваны – суровые люди, мужественные, и вдруг он говорит такие слова.

Действительно, в истории русский народ гнули, рвали, уничтожали, а он, как Ванька-встанька, вставал и вставал. Какими средствами можно выстоять перед лицом ужаса и страшными физическими мучениями? Конечно, многие знают, что жертвовать жизнью легче тому человеку, который пережил суетность этого мира, не просто понял, а пережил, на протяжении жизни теряя, теряя, теряя… Чем больше человек теряет, тем больше этот мир для него обесценивается. Он приходит к убеждению, даже переживанию, что «я умру». «Суета сует», – говорил премудрый Соломон (см.: Еккл. 1: 2).

Некоторые люди отдают свою жизнь за святое дело, понимая, что все равно она коротка, суетна. Отдают в надежде получить там награду.

И не только христиане. Мусульмане, умирая за свои идеалы, надеются взамен этой ничтожной цены стяжать большую награду там, на небесах. Все, о чем я говорю, – из области ума, рассуждения, философии.

Но есть еще нечто, укрепляющее в подвиге, вдохновляющее, – благодать Духа Святого. Многие люди не знакомы с этим харизматическим и таинственным понятием, и, конечно, их это не укрепляет. У христиан наряду со всеми теми вещами, которые я перечислил, была еще великая сила благодати Духа Святого.

Часто говорю, что священник – это не психолог. Хорошим психологом может быть и человек, который подберет слово, почувствует момент, скажет это слово именно тогда, когда нужно. Но это все на уровне головы, мысли. Священнику надо быть выше, тоньше. У него должно быть не только и не столько слово, а Дух, который рождается от молитвы. И хороший священник передает этот Дух. Он сильнее всякого слова, сильнее убеждения.

Думаю, Серафим Саровский мог так укрепить человека, даже не говоря ни слова, что у него кардинально менялась жизнь, переворачивалось мировоззрение.