Обрела счастье после измены

– Я не хочу, чтобы он сделал меня виноватой, – тихо сказала я. – Даже в моей собственной голове не хочу.

Вика закрыла ноутбук.

– Тогда запоминай. Очень чётко. Он тебе изменял. Не ты. Он врал. Не ты. Он обсуждал тебя с любовницей. Не ты. Всё. Остальное можно обсуждать хоть сто лет – кризис брака, усталость, охлаждение, отсутствие детей, что угодно. Но изменил он. Это выбор взрослого человека. Не последствие, не рок, не “так получилось”.

Я села напротив.

– А если я и правда отдалилась?

– И что? – отрезала Вика. – Даже если так, это повод разговаривать, а не тащить в постель бухгалтерию Лену. Перестань искать себе долю вины за его подлость.

Я опустила глаза.

Вина уже успела пустить корни. Наверное, она всегда приходит первой. Раньше, чем злость. Раньше, чем достоинство. Раньше, чем мысль “как он мог?”. Сначала женщина почему-то всегда спрашивает “где я недодала?”. Даже если её предали самым прямым и грязным образом.

– Он сказал, что это не про любовь, – пробормотала я.

Вика хмыкнула:

– Ага. Чтобы и любовницу не обидеть, и жену не потерять.

Я вдруг невольно представила эту Лену.

Какая она? Младше? Красивее? Смелее? Тоньше? Раскованнее? Он смеялся с ней так, как давно не смеялся со мной? Говорил ей что-то нежное? Смотрел ли на неё тем взглядом, которым раньше смотрел на меня? Или всё было ещё хуже – без чувств, без значения, просто потому что захотелось чего-то нового, а я стала слишком знакомой?

От этих мыслей у меня свело живот.

– Я всё время думаю о ней, – призналась я. – О том, какая она. И почему она.

– Не надо.

– Но я не могу не думать.

– Понимаю, – мягче сказала Вика. – Но это ловушка. Ты сейчас начнёшь мерить себя об неё, как об линейку. Моложе ли, красивее ли, сексуальнее ли. А потом дойдёшь до самого мерзкого вопроса: чем я хуже? Хотя вопрос вообще не в этом.

– А в чём?

– В том, что рядом с тобой оказался человек без внутреннего тормоза.

Я задумалась.

Раньше мне казалось, измена всегда про чувства. Про кризис. Про страсть. Про роковую женщину. Что-то большое, разрушительное, почти литературное. А тут всё выглядело гораздо гаже и проще. Мужчина, который решил, что можно иметь жену для жизни и другую женщину для тайного удовольствия. Без грома. Без трагедии. Почти по-хозяйски.

– Ты знаешь, что самое унизительное? – спросила я.

– Что?

– Я бы, наверное, смогла пережить даже сам факт измены… не знаю… как факт. Но вот эти их сообщения про меня – нет. Будто я дура. Будто меня уже можно не уважать, раз я дома.

Вика долго смотрела на меня.

– Тогда держись именно за это чувство. Не чтобы мучить себя. А чтобы не дать ему всё замять. Потому что завтра он, возможно, приедет, начнёт говорить правильные слова, вспоминать ваши годы, давить на жалость, на привычку, на общую жизнь. И если ты забудешь, с каким презрением он тебя обсуждал, тебе станет легче поверить в сказку, что всё можно починить.

Я медленно кивнула.

Она опять была права.

Телефон снова загорелся.

На этот раз сообщение было другим.

“Я не хотел, чтобы ты узнала вот так.”

Я перечитала его несколько раз.

Не хотел, чтобы я узнала вот так.

Не “не хотел делать тебе больно”. Не “не хотел предавать”. Не “не должен был”. Вся трагедия, по его версии, опять была не в измене, а в неудачном способе её раскрытия.

Я усмехнулась так горько, что сама себя испугалась.

– Что там? – спросила Вика.

Я показала ей сообщение.

Она только покачала головой:

– Всё, Аня. Вот твой ответ на вопрос, с кем ты жила.

Я не ответила.

В ту ночь я почти не спала.

Лежала на узком диване, слушала, как за стеной кто-то из соседей кашляет, как в трубах шумит вода, как Вика один раз встаёт проверить сына. В темноте всё становилось громче: чужие шаги на лестнице, звон лифта, собственное дыхание, мысли.

Мысли были хуже всего.

Они ходили по кругу, изматывая до дрожи.

Когда всё началось? В тот месяц, когда он стал позже возвращаться? Или раньше? Он уже тогда смотрел на меня и думал “привычка”? А в тот вечер, когда мы ездили к его матери, он тоже ей писал? А когда я плакала из-за очередного отрицательного теста на беременность, он уже спал с ней? А в нашу годовщину? А когда мы выбирали новый диван?

Самое страшное в измене – даже не секс и не ложь. Самое страшное, что она задним числом отравляет память. Каждый хороший день становится подозрительным. Каждый подарок – с двойным дном. Каждое “я устал” – возможно, чужими руками на коже. Тебя будто лишают не только настоящего, но и части прошлого.

Под утро я всё же задремала, а проснулась от того, что телефон снова вибрировал.

7:12.

Игорь.

Я сбросила звонок.

Через минуту – сообщение.

“Я приеду вечером. Нам надо поговорить.”

Я села на диване, уставившись в экран.

Не “можно приехать?”. Не “ты готова?”. Не “пожалуйста”. А “я приеду”. Всё тем же тоном человека, уверенного, что доступ ко мне у него по умолчанию.

Я медленно набрала ответ.

“Не приезжай.”

Он ответил сразу.

“Это и моя жизнь тоже.”

Я смотрела на эту фразу и понимала: да, именно поэтому всё будет куда тяжелее, чем одна ночь слёз. Он не исчезнет. Он будет приходить, писать, говорить, объяснять, давить, перекраивать. Не потому что любит – я уже чувствовала это почти физически, – а потому что такие люди не умеют легко отпускать то, что считали своим.

Вика вышла на кухню сонная, с кружкой в руках.

– Ты уже не спишь?

– Он написал, что приедет вечером.

– Куда? Сюда?

– Да.

Она отпила кофе и спокойно сказала:

– Пусть попробует.

Я впервые за ночь улыбнулась по-настоящему. Слабо, но всё же.

– Спасибо.

– Не за что. Завтракать будешь?

– Не хочу.

– Всё равно будешь. Предателей на голодный желудок переживать нельзя.

Она поставила передо мной тарелку с тостом, и я вдруг поняла, что это первое утро за много лет, когда мне не нужно делать вид, что всё в порядке. Не нужно варить кофе ему. Не нужно спрашивать, что он хочет на завтрак. Не нужно угадывать настроение мужчины, который вчера разбил мне жизнь, а сегодня уже готов объявиться с лекцией о взрослости.

Эта мысль не принесла счастья.

Но принесла что-то другое.

Чёткую, резкую трещину между моей прежней жизнью и новой. Болезненную, неровную, ещё кровоточащую – но уже настоящую.

Вчера вечером я вышла из дома как женщина, которую предали.

А этим утром, сидя на чужой кухне с тостом в руках и неотвеченными сообщениями на телефоне, я впервые почувствовала себя женщиной, которая больше не обязана терпеть.

Глава 3. Я больше не хочу быть хорошей

Утро после измены оказалось не чёрным, не трагическим и не торжественным.

Оно было серым.

Слишком обычным для дня, когда ты просыпаешься уже не женой в прежнем смысле, а человеком, у которого за одну ночь отняли право на доверие. За окном моросил мелкий дождь, Вика ругалась с кофемашиной, в соседней комнате Мишка ныл, что не хочет надевать колготки в садик, а я сидела на краю дивана и смотрела в телефон, где висели три непрочитанных сообщения от мужа.

Мужа.

Слово всё ещё не отцепилось от него, хотя внутри меня уже что-то отчаянно сопротивлялось. Будто сам язык по привычке тянулся называть его близким человеком, а душа уже знала: нет. После такого близкими не остаются. После такого просто слишком долго ещё не можешь подобрать другое слово.

Я не открывала сообщения.

Не потому что боялась. Наоборот – я слишком хорошо понимала, что там увижу. Объяснения. Полуправду. Попытку сделать вид, что он взрослый, разумный, контролирующий ситуацию человек, а я – женщина, которую немного “накрыло эмоциями”. Слишком предсказуемо. Слишком пошло.

– Ань, я ушла! – крикнула Вика из прихожей. – Мишку заберу в шесть. Если этот твой явится раньше, дверь не открывай. И мне сразу звони.

– Хорошо.

Сестра заглянула в комнату уже в пальто.

– Ты точно справишься одна?

Я кивнула.

– Мне даже полезно побыть одной.

Она посмотрела на меня внимательнее, чем обычно.

– Только не сиди и не жуй себя по кускам, ладно?

Я попыталась усмехнуться.

– Постараюсь.

– И поешь.

– Вика.

– Это не просьба. Это инструкция от старшей сестры, хотя я младше на два года.

Когда дверь за ней закрылась, в квартире стало тихо. По-настоящему тихо. Такой тишиной, в которой слышно, как капает вода в ванной и как у тебя внутри одна за другой всплывают мысли, которых ты весь вечер боялась коснуться.

Я встала, пошла на кухню, налила себе кофе и наконец открыла телефон.

Первое сообщение было ночное.

“Ты всё воспринимаешь слишком категорично.”

Второе пришло в семь утра.

“Мы оба виноваты в том, что между нами произошло.”

Третье – совсем свежее.

“Я не собираюсь отдавать наш брак без разговора.”

Я читала их медленно, как будто проверяла текст на наличие ошибки. Но ошибки не было. Он и правда уже начал делить вину пополам. Уже говорил о браке так, словно его кто-то пытается у него “отобрать”, а не словно он сам несколько месяцев последовательно его разрушал.

Самое омерзительное в мужской измене – не всегда сам факт. Иногда ещё омерзительнее то, как быстро мужчина после предательства вспоминает про “наше”, “общее”, “семью”, “историю”, “брак”. Всё то, чем он пользовался как фоном, пока делал то, что хотел.

Я положила телефон на стол и пошла умываться.

В зеркале ванной на меня смотрела женщина с опухшими глазами, серым лицом и таким выражением, будто она не спала неделю. Я долго вглядывалась в себя, а потом вдруг подумала: вот так и выглядит конец хорошей жены.

Не красивой. Не уверенной. Не победившей.

Просто уставшей.

Хорошая жена во мне жила много лет. Она умела не устраивать сцен, сглаживать углы, подбирать интонации, чтобы не спровоцировать раздражение, вовремя молчать, вовремя отступать, вовремя понимать без слов. Она считала, что любовь – это труд, терпение, зрелость. Что если мужчина стал холоднее, значит, нужно стать мягче. Если он отдалился – не давить. Если мало говорит – не приставать с разговорами. Если устал – создать дома покой.

Хорошая жена всё время что-то понимала.

Плохого в ней было только одно: однажды она так увлеклась пониманием чужого человека, что перестала замечать себя.

Я умылась ледяной водой и вышла обратно на кухню.

Телефон зазвонил.

Игорь.

На секунду я замерла, потом всё-таки ответила.

– Да.

Он, кажется, не ожидал, что я возьму трубку так быстро.

– Наконец-то.

Не “привет”. Не “как ты?”. Не “ты в порядке?”. Сразу – наконец-то. Как будто я не жена, которой он изменил, а неудобный клиент, который слишком долго не выходил на связь.

– Что ты хочешь? – спросила я.

– Поговорить нормально.

– Нормально было до того, как я открыла твой телефон.

Пауза.

– Я понимаю, что ты злишься.

– Нет, Игорь. Ты не понимаешь.

Он вздохнул.

– Хорошо. Тогда объясни.

И в этой фразе было столько снисходительного спокойствия, что у меня внутри всё мгновенно напряглось. Он не просил прощения. Он не был растерян. Он уже вёл разговор так, будто у нас конфликт интересов, который надо цивилизованно урегулировать.

– Объясняю, – сказала я. – Ты мне изменял. Врал. Обсуждал меня с любовницей. После этого ты не имеешь права разговаривать со мной так, будто я просто перегибаю.

– Аня, хватит цепляться к переписке.

Я даже не сразу нашла ответ.

– Цепляться к переписке?

– Ты выдрала фразы из контекста.

Я закрыла глаза.

Вот оно. Началось.

– Из какого ещё контекста можно выдрать “она ничего не замечает” и “с ней я чувствую привычку”?

– Мы были на эмоциях.

– Кто мы?

Он замолчал.

– Я и она, – холодно уточнила я. – Или я и ты?

– Не переворачивай.

– Это ты всё переворачиваешь.

На том конце стало тихо. Потом он заговорил уже жёстче:

– Аня, я сейчас приеду, и мы поговорим лично. По телефону это бессмысленно.

– Не приезжай.

– Я всё равно приеду.

– Не надо.

– Это и мой брак тоже.

Я сжала телефон крепче.

– Был.

Он, кажется, усмехнулся. Очень коротко, почти беззвучно, но я услышала.

– Не надо драматичных слов. Люди после и не такого сходятся.

Вот тогда я вдруг поняла, что ничего не добьюсь этим разговором. Ни правды, ни боли, ни раскаяния. Он уже находился в другой точке. В точке, где главное – удержать ситуацию, снизить накал, не дать мне хлопнуть дверью слишком громко. Он говорил не как виноватый человек, а как хозяин рушащегося имущества, который прикидывает, что ещё можно спасти.

– Хорошо, – сказала я неожиданно даже для себя. – Приезжай.

Он помолчал.

– Что?

– Приезжай. Но только один раз. И только чтобы услышать то, что я скажу.

– Вот и отлично. Я буду около шести.

– Игорь.

– Что?

– Не смей говорить со мной сверху вниз. Ни одним словом. Ни одним взглядом. Ты не в том положении.

Я сбросила вызов раньше, чем он успел ответить.

Руки дрожали. Но не от страха. Скорее от того странного напряжения, которое бывает перед операцией: ты знаешь, что будет больно, но уже нельзя отступить.

Я ходила по кухне, потом по комнате, потом снова по кухне. Пыталась читать новости в телефоне, включала чайник и забывала, зачем включила. В какой-то момент села за стол и открыла заметки. Не потому что собиралась писать ему речь. Просто мне вдруг стало необходимо удержать реальность. Не дать ей расползтись под его словами вечером.

Я написала:

Он изменял.

Он врал.

Он обсуждал меня с любовницей.

Он не раскаялся.

Он уже пытается разделить вину.

Я не обязана быть удобной.

Потом перечитала это раз десять.

И в какой-то момент увидела себя со стороны: взрослая женщина сидит на чужой кухне и делает себе шпаргалку, чтобы вечером не позволить собственному мужу убедить её, что предательство – это общая проблема. И мне стало одновременно горько и ясно.

Вот до чего я дошла.

До необходимости напоминать себе элементарное.

Ближе к полудню позвонила мать.

Наверное, Вика всё-таки ей написала. Или просто у нас в семье беда всегда каким-то образом становится общим знанием раньше, чем ты сам готов её озвучить.

– Аня, доброе утро, – голос у мамы был осторожный, натянутый. – Ты как?

Я села ровнее.

– Нормально.

– Вика сказала, что ты у неё.

– Да.

Пауза.

– Это правда?

Я усмехнулась без радости.

– Смотря что именно.

– Что у вас с Игорем… такая ситуация.

Слово “измена” мама не произнесла. У её поколения на многие вещи до сих пор был этот странный налёт стыда: будто если назвать предательство прямо, оно станет ещё реальнее.

– Да, правда.

На том конце снова воцарилось молчание. Потом она тихо сказала:

– Господи.

Я ждала. Не знаю чего именно. Может, сочувствия. Может, гнева. Может, хоть одной фразы вроде “как он посмел”. Но мама, как и многие женщины её возраста, вошла в разговор с другой стороны:

– Аня, ты только не руби с плеча.

Я медленно выдохнула.

Конечно.

– Мам, он мне изменял несколько месяцев.

– Я понимаю. Но в жизни всякое бывает.

– В жизни всякое бывает? Серьёзно?

– Не заводись. Я не оправдываю. Я просто говорю: семьи переживают и более тяжёлые вещи.

Я смотрела в окно, где по стеклу сползали дождевые дорожки, и чувствовала, как внутри меня поднимается нечто острое и новое.

Раньше я бы промолчала. Потому что мама. Потому что не надо спорить. Потому что она “по-своему переживает”. Потому что хорошие дочери не говорят жёстко.

Но в тот день во мне умирала не только хорошая жена.

– Мам, – сказала я очень спокойно, – а почему женщины всегда должны переживать? Почему именно это считается зрелостью?

– Потому что семья – это не игрушки.

– А измена – игрушки?

Она обиделась сразу, я даже через телефон это почувствовала.

– Не разговаривай со мной таким тоном.

– А каким мне с тобой разговаривать? Ты сейчас защищаешь кого?

– Я никого не защищаю. Я хочу, чтобы ты не делала глупостей на эмоциях.

– На эмоциях их уже наделал Игорь. Несколько месяцев подряд.

Мама молчала.

Я прикрыла глаза и вдруг поняла, что впервые в жизни не хочу быть понятной. Не хочу быть мягкой, удобной, вежливо страдающей женщиной, которая умеет даже свою боль подавать так, чтобы никому рядом не было слишком неловко.

– Мам, я не вернусь к нему только потому, что так спокойнее окружающим, – сказала я. – И не буду делать вид, что ничего страшного не случилось.

– Я этого не говорила.

– Именно это ты и говоришь.

– Аня…

– Мне сейчас не нужны советы, как правильно проглотить унижение. Мне нужно хотя бы раз в жизни не предать саму себя.

После этих слов повисла долгая тишина. Настолько долгая, что я даже решила: связь прервалась. Но потом мама тихо выдохнула:

– Ты очень злая.

– Да.

– Раньше ты никогда так со мной не говорила.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном экране чайника.

– Раньше мне никогда не приходилось выбирать между вежливостью и собой.

Мы закончили разговор тяжело. Без примирения. Без тепла. Но когда я положила трубку, то неожиданно не почувствовала привычной вины.

Только усталость. И странное облегчение.

Потому что впервые я не стала хорошей. Не сгладила. Не подсластила. Не сказала: “да, мамочка, ты права, надо всё обдумать”. Я не была удобной даже в собственной семье.

И, может быть, именно поэтому впервые за долгое время почувствовала себя живой.

Весь день я ждала вечера.

Не как жертва ждёт палача и не как жена ждёт мужа после ссоры. Скорее как человек ждёт экзамена, на котором решится не любовь, а самоуважение.

К пяти часам я уже не могла сидеть на месте. Умылась, собрала волосы, надела простую серую водолазку и джинсы. Не ради него. Ради себя. Мне не хотелось встречать этот разговор расползшейся, заплаканной тенью. Не потому что надо быть красивой после измены. А потому что я слишком долго появлялась перед ним в том виде, в каком ему было удобно меня воспринимать – домашней, привычной, безопасной.

Сегодня я не хотела быть безопасной.

Вика вернулась без десяти шесть, быстро всё поняла по моему лицу и, даже не разуваясь толком, спросила:

– Он едет?

– Да.

– Отлично. Я дома.

– Вика, не надо вмешиваться.

– Я и не собираюсь. Просто хочу, чтобы ты помнила: если что, ты не одна.

Я кивнула.

В шесть двадцать он позвонил в дверь.

Сердце у меня ударило так сильно, что на секунду потемнело в глазах. Но я всё равно пошла открывать сама.

Игорь стоял на пороге в тёмном пальто, с тем же лицом, с каким ездил на работу, покупал продукты, приходил на семейные ужины. Обычное лицо обычного мужчины. И именно это было чудовищно. Предательство редко приходит с лицом злодея. Чаще всего у него вполне знакомые глаза.

Он шагнул внутрь, посмотрел на меня, на Вику в коридоре, заметно напрягся.

– Привет.

– Нет, – сказала я.

Он моргнул.

– Что – нет?

– Не “привет”. Не делай вид, что пришёл на обычный разговор.

Он медленно снял пальто.

– Хорошо. Тогда давай без формальностей.

– Давай.

Вика молча ушла на кухню, оставив нас в комнате. Но её присутствие за стеной было как опора, которую он тоже чувствовал.

Игорь сел в кресло. Я осталась стоять.

– Сядь, – сказал он.

– Я постою.

Он сжал челюсть.

– Ладно. Я приехал не ругаться.

– А зачем?

– Чтобы ты немного пришла в себя, и мы могли поговорить как взрослые люди.

Я даже не улыбнулась.

– Ты правда до сих пор не понимаешь, как мерзко звучит это после того, что я прочитала?

– Аня, я уже сказал: переписка вырвана из контекста.

– Нет, Игорь. Перестань. Не смей оскорблять меня ещё и этим. Я не идиотка.

Он отвёл взгляд, потом снова посмотрел прямо.

– Да, у меня была связь на стороне.

Связь на стороне.

Даже здесь он выбрал формулировку, в которой нет тела, лжи, постели, чужих пальцев на его коже. Просто “связь”. Как будто речь о дополнительной работе или ошибке в отчёте.

– Измена, – поправила я.

– Пусть так.

– Не “пусть так”. Так и есть.

Он резко выдохнул.

– Хорошо. Измена. Ты этого добивалась?

– Я добивалась? – тихо переспросила я.

– Не передёргивай. Я имею в виду – ты хотела, чтобы я это произнёс? Я произнёс. Дальше что?

Дальше что.

Вот она, настоящая суть. Не раскаяние. Не боль. А раздражение от того, что приходится проговаривать неприятные слова.

Я подошла ближе.

– Дальше ты слушаешь меня. Один раз. Очень внимательно.

Он откинулся на спинку кресла, словно давая разрешение. И это последнее его движение вдруг что-то окончательно выключило во мне. Последнюю привычку подстраиваться. Последний страх показаться слишком резкой.

– Я больше не хочу быть хорошей, – сказала я.

Он нахмурился.

– Что?

– Всё время хорошей. Понимающей. Взрослой. Удобной. Я не хочу больше объяснять твоё предательство кризисом, усталостью, сложностями, отсутствием страсти, моими ошибками или чем бы то ни было ещё. Ты изменил мне потому, что решил, что можешь. Вот и всё.

– Всё не так просто.

– Нет. Именно так просто.

– Ты тоже виновата в том, что между нами произошло.

Я смотрела на него и удивлялась тому, как быстро проходит любовь, когда человек начинает произносить самые подлые вещи спокойным голосом.

– Нет, – сказала я. – Я могу быть виновата в неидеальном браке. В усталости. В замкнутости. В том, что между нами что-то давно испортилось. Но не в твоей измене. За это отвечаешь только ты.

– Ты стала холодной.

– Тогда надо было уходить. Разговаривать. Разводиться. Но не ложиться в постель с другой и писать ей, что я ничего не замечаю.

Он впервые дёрнулся по-настоящему.

– Опять ты за это цепляешься.

– Потому что именно там правда. Не в твоих словах сейчас. А в том, каким ты был, когда считал, что я не увижу.

Комната стала тесной. Даже воздух в ней будто сгустился.

Он встал.

– И что ты хочешь? Развода?

Я выдержала его взгляд.

– Я хочу, чтобы ты перестал вести себя так, словно это ты решаешь, чего я хочу.

– Ответь на вопрос.

И тут я поняла, что боюсь. По-настоящему. Не его. Не развода. А собственного ответа. Потому что пока слово не произнесено, остаётся иллюзия промежуточного пространства, где можно ничего не решать. Где ты ещё не жена, но и не бывшая. Где всё страшно, но не окончательно.

А потом во мне снова поднялось то новое, жёсткое чувство.

Если я сейчас начну тянуть, искать формулировки, сглаживать, я опять стану хорошей. Опять удобной. Опять той, кем он привык пользоваться.

– Да, – сказала я. – Я хочу развода.

Он побледнел совсем чуть-чуть. Не от боли. От неожиданности.

Наверное, он до последнего считал, что я поплачу, переночую אצל Вики, потом остыну, и мы войдём в привычный сценарий: тяжёлый разговор, его сдержанная “честность”, моя обида, потом компромисс, где главным условием будет одно – я останусь.

– Ты говоришь это сейчас, – сказал он. – На эмоциях.

– Нет. На эмоциях я вчера ушла. А сейчас я впервые говорю трезво.

Он прошёлся по комнате, провёл рукой по затылку.

– Ты не понимаешь, что делаешь.

– Нет, Игорь. Это ты не понимаешь, что сделал.

Он остановился у окна.

– И что, вот так перечеркнёшь двенадцать лет?

Я усмехнулась.

– Не я их перечеркнула.

– Ты всегда была умнее этого.

– А ты всегда рассчитывал, что именно поэтому я всё стерплю.

Он резко повернулся.

– Хватит делать из меня монстра.

– Тогда зачем ты им стал?

Пауза вышла оглушительной.

Я сама не ожидала, что скажу это так. Без крика. Без истерики. Тихо, чётко, почти спокойно. Но именно такие слова и режут глубже всего.

Он долго смотрел на меня, потом спросил уже другим голосом, более глухим:

– У тебя кто-то есть?

Я даже растерялась.

– Что?

– Ты слишком уверена. Слишком резко всё решила. Обычно так уходят, когда уже есть куда.

Я не поверила услышанному.

Вот оно. Не раскаяние. Не попытка понять, что со мной. А поиск удобной версии, в которой я тоже не безгрешна. Чтобы не быть одному в грязи.

– Пошёл вон, – сказала я.

Он замер.

– Аня…

– Вон. Сейчас.

– Ты в себе?