«Три кашалота». Враг всегда здесь. Детектив-фэнтези. Книга 52

О человеке, носящем имя Евсей писали: «сдержан в эмоциях, стоит начеку, самодостаточен», а еще – «не нуждается в большом обществе, ему достаточен свой круг людей, свой круг общения». Это объясняло то, что многие годы своей жизни он провел там, где чувствовал возле себя близких по духу людей, иногда создавая этот круг вокруг себя сам. В будущем он с желанием возьмется за ту работу, которая ограничит его метания, заставит, однажды взявшись за дело, упорно вести его к логическому завершению.

Но Евсей – это также – «тяжелый на подъем», чем объясняется, к примеру, то, что несколько лет с начала эпохи перестройки ему понадобилось на то, чтобы, наконец, созреть для решения посвятить себя всего, даже и ценой разрыва с любимой женщиной, делу возрождения казачества. Евсей, в общем-то, однолюб, но поддается увлечениям, что вполне соответствует его характеру. И рождение от него десятерых наследников-казаков – наглядное тому подтверждение. Если ты перед ним виноват, отходчивому и не злопамятному, к нему все же лучше еще долго не попадаться на глаза; в гневе он страшен: вулкан, который не пощадит никого. Эта парадигма характера, с которой иной рассудительный человек старался бы непременно бороться, чтобы не испортить себе жизнь, карьеру, исполнение всех самых сокровенных мечтаний и грез, совсем не мешала ему; и он слепо следовал зову сердца и души, когда требовалось броситься навстречу злому врагу.

Человек с именем Евсей любит алкоголь… Нет, в этом деле он явно дал осечку.

Названный Евсем – легкая добыча для хитрых людей. О, да! Но его добро и его справедливость побеждают. Хотя, что есть справедливость?.. У него, как у творческого человека, любящего живопись, к чему Евсей был совершенно равнодушен, должны были худо идти дела на предпринимательской ниве. Однако, что касалось Евсея Еркашина, это было совсем не так. В прошлом имелось немало примеров, как люди с таким именем являлись удачливыми купцами, так и Евсей оказался настоящим сыном своего времени.

Покровительница Евсея – сова, и, если Евсей Еркашин долго не спал по ночам, это могло быть как подтверждением данному тотемному обстоятельству, так и следствием его большой усидчивости и трудолюбия.

Старшая сестра его, которой дали имя Снегерина, поскольку она родилась второго февраля, когда снегири усыпали ветки сирени у окна новорожденной, заглядывая в окно, словно посланные ангелами, порой называла его Эусебио, что и было Евсеем изначально. В детстве для нее он был Евсея. И что любопытно, Евсей праздновал свои именины, как все Евсеи празднуют до сих пор именно второго февраля, в день рождения своей сестры, хотя цвет имени является сиреневым, а заветным растением – та же сирень, носившая казачье название «Азовский цветок», которую Снегерина не любила из-за ее душистого аромата. Евсея в детстве могли звать, помимо Евсейки, также Евсюткой или Севой, как звала его любимая Марина. А в его взрослой поре сельчане звали его Евсеич или Авсеич. Марина звала его также: «Мой коханый телец». Вообще, удивительно, как такого тельца с именем Евсей, хотя и в виде знатного вельможи, мог держать возле себя царь Давид! Тот Евсей носил на руке базилику из камня карисола, – талисмана Евсеев, – как говорили, добытого в одном из священных криниц реки Ворона близ Великого Дона-Танаиса. Камень-талисман имел вид донской черепахи (!)…»

Агрофенков, глядя на поставленный восклицательный знак в скобках, подумал и составил в несколько абзацев предварительный отчет, указывая на то, что в розыске драгоценностей следовало бы обратить внимание на «базилику из камня карисола».

X

«…Имея определенные предчувствия на счет того, что имя, данное ребенку, может влиять на его судьбу, отец его, Смеян Еркашин, напоследок погладив по голове малое дитя, уснувшее у материнской груди, сказал:

– Пусть мой сын будет Евсеем, и пусть он станет добрым казаком!

Произнеся последнее со вздохом и не думая потакать печальному взору, тонущему в орошенных слезами глазах жены, – а слезы стекали, как струйки с густых связок чакана, покрывавших кров хаты, – Смеян насовсем отошел, как в Дон: все над ним сомкнулось и, в конце концов, даже донная земля. Жена Божена увидела, как несколько капель ее упавших слез попали на детское личико, белое, как молочный ирьян, и, казалось ей, столь похожее на лицо отца, лицо, которое пока всего-то трехдневное дитя так никогда и не увидит. Но она не поспешила его обтереть, и мальчик во сне поморщился, как от лесной кислицы, которой впервые дотронулись до языка.