Отрывок. Рассказы

Александр Соловьев

Отрывок. Рассказы

Не плачь, пожалуйста

Скажу я вам так.

Есть во мне неприятная такая характеристика. Прямо самому неловко и говорить. Но что уж…

Не могу я переносить плач. И детский – особенно. Взрослый человек, отец уже взрослого ребёнка – а вот так получается. Режь меня – не заплачу, а детский плач – как нож мне в сердце, то есть наповал бьёт. Нервным становлюсь.

Объяснения такому нюансу я сам не вижу. Мой ребёнок рос, как мне помнится, некапризным, спокойным, я бы сказал. Вот не припомню я случая, чтобы ревела моя кровиночка при мне.

Был случай, когда сильно упал малыш мой. Конечно, слёзы тогда были. Но вот не было меня в тот день. Приехал на следующий же день к ним, как узнал. То было летом. Она у бабушки была. Играли с детьми, бегали. У подъезда штырь был вбит. В траве, ясно дело, не увидела, зацепилась, полетела. Руку долго лечили: косточки и нервные окончания собирал столичный специалист‑хирург. Дай бог ему здоровья!

Так вот, тогда малышка моя нарыдалась – и от боли, и от испуга. Других случаев, слава богу, не было. Вот и сейчас вспомнил, рассказал, а у самого сердце биться стало сильнее – аж в мозг отдаёт.

В каких бы я сам передрягах ни был… Вот, скажем, ситуация опасная на дороге случилась – так всё равно хладнокровен: и руки не дрожат, и голова ясная.

Или вот случай – тоже с ребёнком был. Вышли на станции во время стоянки поезда, решил купить раков. Увлёкся торгом. Слышу – малыш мой мне и говорит:

– Папа, поезд‑то наш уже едет!

Вот тебе и раз. И вправду: катится, катится голубой вагон. Ну зато продавец сговорчивее стал. Расплатились, значится. Раков – в одну руку, малышку под мышку – в другую, и бегом. Как сейчас помню: а сам‑то в сланцах, а не в кедах каких – в отпуск же ехали. Поднажал, догнал состав, запрыгнул на ступеньку, поставил малышку на ступеньку выше.

Гляжу – проводница. Смотрит и говорит мне:

– Так это, значит, ваша жена там в истерике?

– Выходит, что моя, – отвечаю ей.

И вправду. Заходим в купе – так спокойно и я, и малышка, а жена сидит бледная, сама не своя, глаза красные, на мокром месте, что называется. А мы, как будто и не было ничего, такие говорим:

– Вот раков купили. А ты чего – подавилась что ли чем?

Или вот другой случай. Один был, совершенно. Ночью на реке одной – известной такой реке, куда ладони в неё опускают, когда устают от дорог. Так вот, а я решил на моторке погонять. Ночь стояла – глаз выколи. Но втемяшилось: вот сел, пошёл по течению вверх. На обратном пути чуть в затонувшую корягу не влетел на всём ходу. Еле увидал: чуть‑чуть бы ещё – и пиши пропало, унесло бы течением. Но обошлось. Миловал меня бог. Я спокойно тогда к берегу повернул, пришвартовал и отправился к друзьям. Там, кстати, тоже раков предлагали, но не про них сейчас.

И вот я такой спокойный – почему решил теперь про детский плач сказать? Так силы мои уже на исходе, нервы на пределе. Вот знаю, что ложусь я сейчас спать, а утром, как по будильнику, проснусь. И утро не будет добрым, потому что у соседей чадо второе по утрам опять будет о себе миру сообщать. А мне покою не будет.

Даже не так меня их первое чадо будет утром огорчать, когда на своём велосипеде (а не «лысапедике») по своему полу, ламинированному мастером нерадивым, как по моей черепной коробке, будет кататься туда‑сюда, – как то второе, плачущее.

И не скажешь ведь ничего больше: дети… Ведь чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не ревело.

– А черта‑то какая? – спросите.А черта вот какая. Сяду утром на кровать и буду бубнить себе: «Ну вот, ну как так‑то, за что же мне это?»

Как я посетил винодельню

Как‑то после ра