Алматинский разлом

Оператор вывел расчёт.

ВЕРОЯТНЫЙ ДИАПАЗОН: M6.5–7.0

— Окно? — спросил Центр.

— Если ориентироваться на текущую динамику и поведение ОСТИ, речь идёт о часах, может, меньше. Не по одним облакам, а по совпадению облачности, газогеохимии, порового давления и серии слабых событий, — уточнил оператор.

— Мы выбрали меньшее зло, — инженер провёл ладонью по лицу.

— Именно так, — повернул голову Центр.

— Но теперь у нас другое зло, и оно больше.

— Пока нет, — Центр посмотрел на него. — Пока оно ещё управляемо.

Никто не задал вопрос, который уже был у всех в голове. Центр ответил на него первым.

— Если мы ничего не делаем, — констатировал он, — вероятность форшока[31]остаётся высокой, а после него возможно основное событие выше М7. Если делаем — остаётся шанс сбросить часть напряжения и предотвратить более сильный удар. Я предпочитаю работать с шансом.

Он перевёл взгляд на экраны контроля точек. Некоторое время было слышно только гудение аппаратуры. Затем в динамиках один за другим начали звучать голоса.

— «Горизонт-1».

— На линии.

— «Горизонт-2».

— Готов.

— «Горизонт-3».

— Готов. Давление в контуре стабильное.

— «Горизонт-4».

— В рабочем режиме.

— Активировать все точки, — распорядился Центр. — Начинаем с третьего. Четвёртый подключайте следом. Второй пока держите в резерве. Первый не трогать. Нам не нужен резкий удар по разлому. Мы должны плавно изменить нагрузку и не спровоцировать большой разрыв.

— Принято.

На экранах одна за другой ожили схемы скважин, насосных контуров, газового мониторинга, импульсных пакетов. Что-то, спрятанное в горах и под землёй, пришло в движение. Система делала то, ради чего её строили: пыталась заставить земную кору разрядиться там, где это было безопаснее для людей, пока ситуацию ещё можно было удержать под контролем.

— Если бы кто-то увидел это со стороны, — вполголоса заметил один из операторов, — подумал бы, что мы сошли с ума.

— Люди, десятилетиями живущие над активными разломами, — старший геофизик не отрывал глаз от карты, — сочли бы нас сумасшедшими за одно предположение, что этим можно управлять.

Система не могла начать разгрузку мгновенно. Ей требовалось время, чтобы выйти на расчётный режим. В «Горизонте» давно усвоили главное правило: резкое воздействие на разлом опаснее бездействия.

Пока точки выходили в рабочий режим, серия слабых естественных толчков начала ускоряться сама. Сначала толчки шли с интервалом в сорок минут, потом в двадцать, затем интервалы начали ломаться. Сейсмограммы больше не успокаивались между импульсами. Линия на одном экране шла мелкой дрожью, разлом больше не замирал, а непрерывно пробовал себя на прочность.

Время на боковом мониторе сменилось на 00:51.

— Частота растёт, — сообщил оператор.

— Дайте глубину, — Центр перевёл на него взгляд.

— Одиннадцать километров… десять с половиной… снова одиннадцать.

— Это уже не серия, — пояснил геофизик.

Центр ничего не ответил. Он смотрел на карту Алматы, где поверх городской схемы были наложены сценарии интенсивности. При М6.4–6.7 на расстоянии около ста километров город получит шесть баллов, местами до семи: паника, трещины, падение облицовки, травмы. Не конец города, но хороший повод проснуться всем. А если после этого через сутки или двое пойдёт основной разрыв на M7.2–7.4… Он не дал себе договорить мысль до конца.

— Есть ускорение! — оператор резко выпрямился.

На главной сейсмограмме линия дрогнула сильнее, чем раньше. Не как отдельный микротолчок, а как переход, будто разлом перестал пробовать себя на прочность и наконец начал рваться всерьёз. В следующий миг линия резко пошла вверх.

— Началось… пошёл разрыв! — повысил голос оператор.

В зале никто не двинулся. Даже те, кто должен был привычно печатать, забыли о клавиатурах.

— Подтверждение по сети!

— Есть подтверждение!

— Глубина?

— Девять… нет… десять километров.

— Магнитуда?

Оператор не сразу ответил. Цифры на расчёте менялись слишком быстро.

— М6.4… М6.5…

Линия дёрнулась ещё раз.

— М6.6.

Центр смотрел на карту напряжений. После толчка красная зона не исчезла, и это было хуже самой магнитуды. Разлом не сбросил основную нагрузку: опасный участок не уменьшился, а наоборот, сместился и стал шире. После большого разрыва всё должно было выглядеть иначе.

— Это основное? — спросил кто-то из заднего ряда.

— Нет, — после короткой паузы ответил Центр.

Он сжал губы.

— Это форшок. Основной сегмент не разошёлся полностью, — добавил он. — Разрыв прошёл не по всей длине сегмента. Напряжение осталось, значит, это не главное событие.

Слово разрезало зал. M6.6 уже было много, но как форшок оно означало, что по-настоящему страшное ещё не началось. Город, который наверху называли домом, здесь существовал как набор камер и сценариев интенсивности. На одном из экранов вывели городской мониторинг.

…Алматы. 00:57. Ночь. Камеры показали город: сигнализации, выбегающие люди, осыпающиеся фасады, пыль в свете фонарей.

— Интенсивность?

— Шесть баллов по большинству районов, местами до семи.

— Повреждения?

— Локальные: трещины, обрушение отделки, слабые конструкции, старый фонд.

— В горах получили сильно, — отметил оператор.

Центр уже смотрел на новый расчёт. После форшока модель пересчитала основное событие.

ВЕРОЯТНОСТЬ ПОЛНОГО РАЗРЫВА: ВЫСОКАЯ

ПОТЕНЦИАЛЬНАЯ МАГНИТУДА: M7.1–7.4

ОКНО: 24–96 ЧАСОВ

Молодой оператор прочёл последнюю строку и побледнел.

— Это уже почти весь город…

— Я вижу, — перебил его Центр.

Он не повысил голос, но именно после этого все снова начали двигаться. Кто-то сел к другому терминалу, кто-то вывел ресурсные графики точек.

— Если переводить систему в максимальный режим, — уточнил инженер, — у нас трое суток устойчивой работы.

— Значит, — подытожил Центр, — у нас трое суток.

Он посмотрел на экран ещё раз: на город, на горы, на красную полосу, которая теперь означала не теоретический риск, а очень реальную будущую катастрофу. Потом произнёс, как команду, которую нужно услышать всем:

— Фиксируйте форшок. Пересчитывайте главное событие по всем сценариям. Подготовьте город к тому, чего он не сможет понять, если мы не успеем.

Никто не ответил, потому что отвечать было не на что.

Центр ещё раз посмотрел на расчёт. Красная зона на модели напряжений никуда не исчезла. После форшока она только сместилась и стала шире.

— Институт сейсмологии уже фиксирует событие? — спросил он.

Оператор проверил канал мониторинга.

— Да, они подтвердили магнитуду М6.6. Готовят официальную сводку.

— Хорошо, — Центр кивнул, но не отвёл глаз от экрана. — И уведомите кураторов в Комитете.

— Уже, — поднял голову один из инженеров.

— Подготовьте видеосвязь.

— С кем?

Перед Центром всё ещё висел прогноз главного события.

— С председателем Комитета.

Теперь это уже была не только сейсмология. Многое зависело от решений, которые в таких ситуациях становятся политическими.

Наверху Алматы уже приходил в себя после толчка. В городе выли сигнализации. Люди стояли во дворах и смотрели на свои дома уже иначе. В старых районах щупали трещины в штукатурке. В новых смотрели на качающиеся люстры и писали друг другу: «У вас как?». Кто-то успокаивал детей, кто-то искал тапки в темноте подъезда.

А под землёй все уже понимали главное: сегодняшний удар был только предупреждением.

ГЛАВА 5. СЕМЬ БАЛЛОВ

Ночь в горах обманчиво тихая. После полуночи всё затихает, остаются только горы, холодный воздух и редкие звуки воды и птиц.

Отель «Альпийская астра» стоял над ущельем, подсвеченный несколькими фонарями и собственными окнами. Для туриста — идиллия, а для человека, понимающего горы, — место, зависящее от того, что происходит под ногами.

Галымжан Касымов стоял снаружи, у края площадки, где деревянные перила отделяли территорию от крутого уклона вниз. Спать он так и не лёг. Пытался, но после вечернего толчка, странной линии облаков и той неприятной тишины, которая наступила в горах, лежать под одеялом и делать вид, что всё нормально, было невозможно.

Холодный воздух шёл со склонов, где-то справа сыпались мелкие камешки. Это было ещё не опасно, обычная ночная осыпь. Касымов машинально посмотрел туда и поднял глаза к облачной линии над горами.

— Не нравится мне это, — прошептал он, просто чтобы услышать собственный голос.

Его слова растворились в темноте.

А в холле главного корпуса горел одинокий светильник. За столом, в его тусклом свете, Карина сидела с ноутбуком и монтировала видео. Монтаж давался тяжело: лица и документы сходились в единый поток, но вступление упорно не складывалось. На экране то и дело замирало лицо чиновника из старого расследования.

— Да, расскажи ещё, что твоя жена тендер выиграла абсолютно случайно, — пробормотала она и потянулась.

Часы показывали 00:52. В холле было тихо, лишь где-то в стенах потрескивало дерево, остывая после дневной жары. За стеклянной дверью темнела терраса, а в дальнем углу роутер всё ещё мигал зелёным. Интернет был слабый, но был, телефон ловил одно-два деления, и для гор это считалось роскошью.

Карина закрыла ноутбук, но не встала. Ей тоже не спалось, не из-за страха, а из-за того внутреннего состояния, которое всегда появлялось перед новым делом. Завтра она собиралась начать наблюдение, пока без имени, лица и полной истории, только с наводкой и неприятным ощущением, что в этом деле много тени.

В другом конце корпуса Вадим тоже не спал. В своём номере на втором этаже он сидел на краю кровати и в который раз проверял содержимое чёрного рюкзака. Всё лежало на местах: перевязочные пакеты, шины, растворы, инструменты. Аптечка, которую обычный человек назвал бы «на всякий случай», а профессионал — набором для работы там, где времени на импровизацию не будет.

Вадим встал, подошёл к окну и чуть отодвинул штору. Горы растворялись в ночи, где-то внизу тускло светилась парковка. Он смотрел туда и думал о матери, о том, что утром нужно будет идти к точке встречи, и о том, что работа принесёт деньги.

— Дожить до утра, — едва слышно бросил он в темноту.

В одном из соседних номеров семья укладывала мальчика. Тимур лежал поверх одеяла и сопротивлялся с упрямством десятилетнего: вроде уже не маленький, но ещё не способный понять, почему взрослые всегда решают, когда именно кончается хороший день.

На террасе Ханс и Грета всё ещё стояли у перил и смотрели на небо. В их возрасте бессонница уже давно становится привычкой: спишь не так крепко, как раньше, и начинаешь ценить часы, когда мир молчит.

Руслан сидел в баре над пустым стаканом и спорил по телефону вполголоса, который почему-то звучит агрессивнее обычного крика. Он положил трубку и заметил, что бармен убирает бокалы.

— Ещё один, — потребовал Руслан.

— Мы уже закрываемся, — вежливо ответил бармен.

Руслан посмотрел на него с изумлением человека, с которым вдруг заговорила стена, и уже открыл рот для резкости, но потом передумал.

Рядом с ресепшеном Эдуард сидел в маленьком кабинете и работал за ноутбуком. На столе лежали накладные и список закупок. Он сделал глоток остывшего кофе и поморщился. У владельцев небольших отелей редко бывает ночь: пока гости отдыхают, ты прикидываешь, заполнятся ли свободные номера на выходные, когда наконец привезут продукты и кто в этот раз уедет, не заплатив за бар. Он откинулся на спинку стула и поймал доносившийся из сауны приглушённый голос Ермека. Эдуард улыбнулся. Некоторые гости сами по себе были стихийным бедствием.

В сауне Ермек как раз переживал свой маленький личный апокалипсис из-за того, что кого-то в каком-то заведении в городе не пропустили «как положено». Он стоял босиком на деревянном полу, в расстёгнутом халате поверх плавок, и говорил в телефон с таким выражением лица, словно судьба страны зависит от прохода одного конкретного идиота в закрытый бар.

— Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? — орал он, размахивая свободной рукой.

Алина сидела на лавке, завернувшись в полотенце, и смотрела на него с тем особым женским терпением, в котором уже нет ни уважения, ни интереса, а только усталое согласие прожить ещё один вечер рядом с чужим тщеславием.

— Ермек, — не выдержала она, — ты можешь просто выключить телефон на ночь?

Он даже не посмотрел на неё.

— Я Сабиров! — рявкнул он в трубку. — Ты понимаешь, что завтра к вам придут с проверкой из акимата?!

Для Ермека мир делился на две категории: тех, кто знает, кто он, и тех, кто очень скоро это узнает. Природа, в отличие от охраны клубов и средних чиновников, в эту систему не входила.

Именно Касымов первым услышал странный звук. Сначала он подумал, что это ветер, зацепившийся за склон, потом, что где-то внизу идёт тяжёлая машина. Но гул шёл из-под земли — низкий, глухой, нарастающий, как если бы под горами раскатывался огромный невидимый поезд. Сознание не сразу находило этому объяснение. Звук усилился. Касымов замер. Где-то выше по склону с тихим шорохом посыпались камешки, в ветвях сосен что-то нервно вспорхнуло.

— Нет, — вырвалось у него.

В то же мгновение земля ударила. Не задрожала, а именно ударила снизу. От этого удара ноги резко перестали быть своими. Касымова подбросило так, как если бы склон кто-то толкнул изнутри. Он инстинктивно согнул колени и вцепился в перила. Затем пришла основная тряска, и горы ожили.

В холле Карина сначала услышала глухой звук, от которого в столешнице под её ладонью что-то отозвалось. Вода в стакане пошла рябью, лампа качнулась на цепочке. Она даже не успела встать, когда первый толчок подбросил стул вместе с ней. Ноутбук слетел со стола и ударился об пол. Стеклянная дверь на террасу вздрогнула, и Карина решила, что стекло сейчас лопнет.

— Господи…

В следующий миг пол повело в сторону. Она попыталась вскочить и тут же рухнула на колено. Всё вокруг двигалось не мелкой дрожью и не лёгкой вибрацией, а тяжёлой качкой. Холл внезапно превратился в палубу судна, в которое бьют волны. Со второго этажа раздался грохот, где-то разбилось стекло. Карина, стиснув зубы, вцепилась в край стола.

Вадим вскочил с кровати одновременно с первым ударом. Пол подбросил его, стена хрустнула, шкаф дрогнул и качнулся. Через мгновение весь номер повело в сторону. Он успел схватить рюкзак и рвануть к двери. Коридор за ней уже жил собственной жизнью: качались светильники, хлопали двери, раздавались чьи-то крики и детский плач. Вадим упёрся ладонью в стену и удержался.

Здание не дрожало, а работало всем корпусом, отдавая удар в балки, лестницы, перегородки и мебель. Где-то рядом тяжело грохнуло. Вадим рванулся по коридору, но пол снова дёрнулся так, что его ударило плечом о косяк.

Весь отель уже жил одним ударом. На террасе Ханс успел только повернуть голову к жене. Он увидел небо, дрогнувшее вместе с горизонтом, а затем деревянный настил под ногами резко пошёл вверх. Фотоаппарат сорвался с шеи и врезался ему в грудь. Перила задрожали, Грета вскрикнула. Склон напротив раскрылся. С него покатились мелкие камни, потом крупнее, и вскоре весь склон загрохотал. Один камень влетел в край террасы. Ханс не удержался и упал, ударившись виском о доску.

В баре Руслан решил, что кто-то врезался машиной в стену. Удар был именно таким, коротким и злым, физически ощутимым. Стакан подпрыгнул и перевернулся. Барная стойка заскрипела, дверь тяжело хлопнула, затем пол ушёл из-под ног. Руслан рефлекторно схватился за стойку и не успел. Его отбросило боком на косяк, а сорвавшаяся дверь ударила в плечо с такой силой, что в глазах вспыхнули белые точки.

— Твою…

В кабинете Эдуард даже не успел убрать руки с клавиатуры. Монитор подпрыгнул, затем лампа на столе упала, стул резко проехал назад. Из шкафа посыпались папки. Здание трещало. Не разваливалось, а сражалось с ударом, как живое тело с болью. Эдуард выругался, схватился за край стола и понял две вещи. Первая — это очень сильный толчок. Вторая — сейчас весь отель высыплет на улицу, и если где-то что-то сломалось, об этом узнают в ближайшие минуты.

В номере семьи шкаф всё-таки пошёл. Не упал полностью, но сдвинулся так, что дверца распахнулась, а тяжёлые вещи сверху слетели вниз. Отец успел закрыть собой мальчика от одной из сумок, но Тимур всё равно закричал, коротко и резко, так кричат от внезапной боли. Руку прижало между кроватью и упавшей тумбочкой. Мать пыталась удержать равновесие, хватаясь за стену. Пол не дрожал, а ходил. Это были уже не P-волны, шли S-волны[32]. Каждая новая волна приходила через ноги в позвоночник и выбивала воздух из грудной клетки.

В сауне Ермек замолчал на полуслове. Телефон вылетел из его руки, ударился о лавку и скользнул по полу.

— Что за…

Лавка подпрыгнула, пол пошёл волнами, деревянные стены затрещали. Свет мигнул и едва не погас. Ермек попробовал встать, но его тут же швырнуло обратно на лавку. Алина вскрикнула и вцепилась в дверь.

— Ермек!

— Что происходит?! — заорал он.

Сауна затряслась ещё сильнее, с полок полетели банные принадлежности. Металлический ковш отскочил от стены. Где-то за зданием с грохотом рухнуло что-то тяжёлое. Ермек нащупал телефон, взглянул на экран и рефлекторно нажал вызов, как будто даже землетрясение можно было решить одним правильным звонком. Связь, конечно, не установилась. Природа ударила по его самолюбию точнее, чем любой человек.

На улице Касымов видел всё, и это было хуже, чем чувствовать. Склон дрожал крупной тяжёлой дрожью, деревья качались не от ветра, а от движения самой земли. Где-то выше в темноте прошла пылевая волна, угадываемая по тому, как побледнел лунный свет над одним из участков склона. Камни катились вниз, стуча друг о друга, ломая кусты и исчезая в темноте. Земля под его ногами всё ещё ходила. В такие моменты любая научная речь отступает перед простым ощущением.

Это длилось меньше минуты, но казалось гораздо дольше. Потом толчки начали слабеть, сначала ушёл самый глубокий, животный гул, затем стали реже тяжёлые колебания. Здание перестало звучать как огромный скрипящий инструмент. Камнепад наверху постепенно стих, и в этот момент раздался резкий треск. Касымов повернул голову и увидел, как столб линии электропередачи, накренившийся на склоне, резко пошёл вниз. Провода натянулись, как струны, и один за другим лопнули с сухим металлическим звуком. Отель погрузился в темноту.

Самым страшным был мрак после удара, потому что в нём к звукам добавлялось воображение. Крики, скрип двери, детский плач, голос женщины, мат из сауны, звон разбившейся посуды. Потом начали вспыхивать фонари телефонов, люди побежали к выходу. Эдуард кричал, чтобы не возвращались в номера. Салтанат помогала выйти немецкой женщине. Бармен тащил из тёмного коридора Руслана и ругался сквозь зубы. Где-то на втором этаже кто-то звал ребёнка. Во дворе у беседок зажглись мягкие автономные фонари на солнечных батареях. Их света едва хватало, чтобы выхватывать лица и ближайшие дорожки, но в полной темноте он казался спасением.

Вадим уже спустился с Тимуром и его родителями. Ребёнок плакал, прижимая руку к груди. Лицо у него было белое, как бумага.

— Положите его сюда, — отрезал Вадим, указывая на скамью под беседкой.

— Ты врач? — закричала мать.

— Сейчас неважно, — оборвал он её. — Фонарь.

Карина, оказавшаяся рядом раньше других, мгновенно направила свет телефона ему на руки. Вадим ощупал предплечье мальчика. Тимур взвыл.

— Ушиб, довольно сильный, — отметил Вадим.

Он открыл рюкзак. Карина невольно задержала взгляд. Внутри всё было уложено профессионально. Не походная аптечка и не туристический набор, а рабочий комплект человека, который заранее знает, что понадобится в первые минуты после беды. Такой рюкзак обычно собирают не для поездок, а как медицинский набор.

— Держите фонарь ровно, — отчеканил Вадим, не глядя на неё.

Карина подняла свет выше. Он работал быстро и без суеты: разрезал рукав, проверил кровообращение, спросил у мальчика, шевелятся ли пальцы, наложил временную шину.

— Больно? — Вадим поднял глаза на Тимура.

— Да…

— Будет ещё немного больно.

Он не успокаивал фальшиво. И мальчик почему-то поверил именно такой честности.

Рядом посадили Ханса. Кровь с виска уже добралась до шеи. Грета держала его за руку и что-то говорила по-немецки. Руслан сидел на земле, привалившись к столбу беседки, и ругался, держась за плечо.

— Этого сюда, — коротко бросил Вадим, кивнув на Руслана.

— Я сам встану, — огрызнулся тот.

— Тогда вставайте.

Карина машинально подняла телефон, собираясь снять происходящее: не из бессердечия, не ради контента, а по инстинкту человека, который документирует реальность в момент её разлома.

Вадим заметил это и накрыл объектив ладонью.

— Уберите.

— Что вы делаете? — Карина дёрнула телефон назад.

— Уберите камеру.

— Люди должны видеть, что происходит.

— Людям сейчас нужна помощь, а не съёмка.

— Я фиксирую события.

— А я вытаскиваю живых из-под вашего контента.

Фраза прозвучала негромко, но от злости в его голосе воздух вокруг стал жёстче.

— Если хотите помочь, держите свет и молчите.

— А если я хочу знать, кто лечит людей? — Карина не отвела взгляда.

— Потом узнаете.

— Или не хочу ждать потом.

Он резко перевёл взгляд на Руслана и уже другим тоном произнёс:

— Двигайте пальцами.

Руслан выругался.

— Двигаются.

— Хорошо. Кости, скорее всего, целы. Ушиб и, может быть, вывих. Потом разберёмся.

Карина смотрела на Вадима всё внимательнее. Он не просто умел перевязывать, он работал, каждое движение было выверенным и экономным. Его раздражение на камеру тоже не было обычным раздражением человека, не любящего сниматься. В нём чувствовалось что-то другое, страх, а может быть привычка защищаться раньше, чем зададут правильный вопрос.

— Вы врач? — спросила она.

— Нет.

— Тогда кто вы?

— Человек, который сейчас занят, — Вадим поднял голову.

Именно эта фраза задела её сильнее предыдущих. Не грубость и не отказ, а то, как уверенно он решил, что может ничего не объяснять. Карина почувствовала холодную неприязнь, не к его помощи, а к его закрытости, к этому спокойствию человека, который привык сам решать, сколько другим можно знать.

— Вы так уверены, что вам все должны доверять на слово? — спросила она.

Он ответил, не отрываясь от перевязки головы Ханса:

— А вы так уверены, что камера даёт вам право на всё?

Она уже открыла рот для ответа, но в этот момент из темноты вылетел Ермек. В халате, босиком, с мокрыми волосами и с лицом человека, которого только что унизила сама планета.

— Что это за бардак?! — заорал он ещё на подходе. — Кто здесь отвечает за безопасность?!

Никто ему не ответил, потому что у всех были занятия поважнее. Ермек огляделся, не в силах поверить, что его голос вдруг перестал быть центром происходящего.

— Эдуард! — крикнул он. — Это что вообще было?!

— Землетрясение, — не оборачиваясь, ответил Эдуард.

— Я вижу, что землетрясение! Почему свет отключили?!

— Потому что столб рухнул.

— Я сейчас позвоню… — Ермек поднял телефон. — Вызову бригаду ремонтников.

Он замолчал, увидев одно едва живое деление связи. Сделал вызов. Телефон на мгновение задумался и не соединил. Ермек посмотрел на экран с выражением человека, пережившего личную измену.

— Что за ерунда…

— Попробуйте ещё раз, — обронил бармен, проходя мимо.

Иронии в его голосе было так мало, что от этого становилось только смешнее.

Ермек снова нажал вызов. Снова ничего. Природа с поразительным вкусом выбрала момент, чтобы объяснить ему цену его связей.

— Да вы знаете, кто я?! — рефлекторно рявкнул он в темноту.

Никто не отреагировал. Впервые за очень долгое время его имя не дало никакого эффекта. Это было, пожалуй, самое тяжёлое испытание, которое ему ещё доводилось переживать.

Тем временем за спиной Ермека Анатолий, техник, уже бежал к отдельному зданию генератора с фонарём в зубах. За ним спешил водитель-снабженец. Вокруг беседок люди постепенно собирались плотнее, кто-то дрожал от холода, кто-то от выброса адреналина, кто-то уже пытался шутить, потому что иначе пришлось бы признать страх.

Земля снова дрогнула. Не так сильно, как в первый раз, но достаточно, чтобы все разом замолчали. Посыпались мелкие камни, деревянные стойки беседок коротко скрипнули. У кого-то вырвался крик.

— Афтершок[33], — автоматически выдал Касымов, но внутри уже знал, что всё не так просто.

Для обычной последовательности это было естественно. Для этой — тревожно. Толчок быстро затих. Люди стояли в темноте, прижимая телефоны и друг друга.