Эпоха неверия

Пак Кённи

Эпоха неверия

Сборник рассказов

딇뮬뇶. 뛀붍붅ᆋ

Все права защищены. Перевод публикуется по разрешению гражданина Республики Корея господина Kим Сехи.

Фотографии предоставлены архивом Фонда «Земля»

На фронтисписе фотография Пак Кённи 1974 г.

© Санкт-Петербургский государственный университет, 2025

* * *

«Запечатлевая жизнь чернилами на бумаге»

В сборник вошли шесть рассказов и одна повесть («Пора фантазий») корейской писательницы Пак Кённи (28.10.1926 – 05.05.2008). Одноименный сборник «Эпоха неверия» был опубликован на корейском языке в 2021 г. Литературный талант, жизнь, полная горестей и радостей, испытаний, борьбы и преодоления, а также тонкая душевная организация и бесконечная наблюдательность позволили писательнице встать в один ряд с классиками мировой литературы XX века.

Творчество Пак Кённи так или иначе автобиографично, что сказывается на всех ее произведениях, в которых искусно переплетаются художественный вымысел и описание событий, непосредственно имевших место в жизни писательницы. Она жила в непростое для корейского народа время: застала период японской аннексии, Вторую мировую войну, а затем Корейскую войну и разделение некогда единой страны на два противоборствующих государства. В личной жизни писательница столкнулась с не менее жестокими потрясениями: не миновало и десяти лет с момента ее замужества, как на Корейской войне погиб ее муж, а затем, несколькими годами позже в результате несчастного случая, не стало и восьмилетнего сына. При этом Пак Кённи не сгибалась под ударами судьбы и продолжала свой жизненный путь, запечатлевая свои переживания, эмоции и мысли чернилами на бумаге.

Трудом всей жизни писательницы, над которым она работала с 1969 по 1994 год, можно безусловно назвать двадцатитомный роман-эпопею «Земля». В нем описывается судьба и быт корейского народа конца XIX – середины XX века. Первые два тома романа уже переведены на русский язык. Но литературное наследие Пак Кённи этим не исчерпывается. В своей писательской деятельности Пак Кённи создала более двадцати романов и повестей, множество рассказов; при жизни были изданы три ее поэтических сборника; четвертый сборник стихотворений вышел в свет уже после ухода писательницы из жизни.

В сборник «Эпоха неверия» вошли произведения писательницы, опубликованные с 1955 по 1968 год. Открывает подборку дебютный рассказ Пак Кённи «Расчет», после публикации которого к автору приходит первое признание публики и начинается ее активное следование литературной стезе. Завершающий рассказ «Болезнь, которую не излечить и лекарством» был опубликован за десять месяцев до романа «Земля» и является своего рода предтечей главного труда всей жизни писательницы. Пак Кённи в каждом из произведений, представленных в сборнике, экспериментирует с сюжетными коллизиями, создает и прорисовывает образы героев, которых впоследствии можно увидеть на страницах романа «Земля», знакомит читателей с городским и деревенским бытом, и все эти сюжетные линии выстраиваются на фоне исторических событий, имевших место в Корее в XX веке. Источником литературного вдохновения писательницы послужили все те жизненные перипетии, через которые ей пришлось пройти. Не случайно во многих рассказах один из главных персонажей – это женщина с непростой судьбой. Читатель, познакомившись с произведениями данной книги, сможет составить общее представление о творчестве Пак Кённи и окунуться в ранее незнакомый мир корейской реалистической прозы XX века.

Статья профессора Кан Чихи «Ночь без грез и фантазий», приведенная в конце сборника, станет прекрасным подспорьем для более глубокого знакомства с творчеством Пак Кённи. В статье дается подробный литературоведческий анализ произведений, а также приводится систематизированное описание жизни и творчества писательницы.

Данный сборник назван по одноименному рассказу «Эпоха неверия», поскольку, пожалуй, именно в нем содержится квинтэссенция авторской мысли, проходящая красной линией через все произведения книги: жизнь может быть беспощадной, но сдаваться нельзя ни в коем случае, всегда необходимо верить в лучшее и ценить настоящее. Эта же идея лаконично сформулирована в строке стихотворения Пак Кённи «Жизнь»: «И почему столь яркими для нас становятся и радость, и печаль?» Важно отметить, что эта же фраза выгравирована на первом за пределами Корейского полуострова памятнике Пак Кённи, установленном в России на территории Санкт-Петербургского государственного университета.

В рассказе «Эпоха неверия» главная героиня сталкивается с непоправимой утратой, которая способна сломить любого другого, но в итоге, преодолевая боль и душевные муки, она решает примириться с реальностью и жить дальше наперекор напастям, потому что осознает, что человеческая жизнь – это борьба, в которой необходимо прилагать усилия, чтобы выйти победителем. В оригинале название рассказа звучит как «Пульсин сидэ», то есть «Эпоха без Бога». Эпоха безбожья, когда умирает нечто крохотное, хрупкое и нежное, однако шумный мир безучастен к страданиям. Вращение механизмов повседневности делает людей глухими к чужим стенаниям, ведь каждому надо думать о том, как наполнить прежде всего свое пустое нутро и утолить свою жажду. В такой обстановке чужие беды нежелательны и даже опасны, их лучше не подпускать близко, сохранять дистанцию. Кровные интересы превыше всего. В обществе, где для выживания приходится балансировать между жизнью и смертью, человеку непозволительно снисходить до сочувствия или сострадания. В эпоху без веры не может быть и милосердия.

Как быть человеку в таких условиях? Как оставаться человеком? Где найти источник веры? И закончилась ли эта эпоха в XX веке или мы продолжаем жить в ней? Эти и другие вопросы могут возникнуть у читателя при знакомстве с произведениями Пак Кённи, и каждому предоставлен шанс найти для себя ответы на страницах данной книги.

Перевод сборника «Эпоха неверия» подготовлен под эгидой Форума гражданских обществ «Диалог Россия – Республика Корея». Благодарим всех, кто прикладывал усилия для выхода в свет сборника на русском языке: переводчиков, редакторов, Издательство Санкт-Петербургского университета, сотрудников СПбГУ.

Д. В. Поспелов,ведущий специалист Дирекции Форума «Диалог Россия – Республика Корея»

Расчет[1]

Хвеин заканчивала одеваться. Черный шарф, намотанный кое-как на шею, стал последним элементом ее простого наряда. Из ящика стола она достала запечатанный конверт и несколько сотенных купюр. Все это положила в карман пальто и вышла из дома. Около полицейской будки, горящие мигалки которой напоминали кроличьи глазки, она склонила голову и посмотрела на часы. Уже без двадцати шесть! Если идти пешком, дорога до Тондэмуна займет не менее десяти минут. Поэтому она ускорила шаг.

Хвеин надо непременно попасть на Сеульский вокзал. Сегодня в восемь часов ее подруга Чона садится на поезд в сторону Пусана. Еще вчера они договорились встретиться в семь на вокзале. Чона приехала из Тэгу в Сеул лишь несколько дней назад. Конечно, у нее могли быть здесь и другие дела, но главной причиной ее визита было желание узнать, что творится на сердце у Хвеин. Чоне было важно прощупать почву и понять, какие чувства испытывает Хвеин после расставания с Кёнгу, который еще совсем недавно был ее женихом. Но, как бы то ни было, для Хвеин не имело значения, с какими именно намерениями приехала ее подруга, потому что для нее Чона по-прежнему оставалась желанным и любезным гостем.

Хвеин ясно понимала, что она в любом случае поехала бы провожать свою подругу, будь сейчас хоть поздняя ночь, а не это раннее холодное утро.

Впереди показались ворота Тондэмун. Словно рисунок тушью, проявляющийся на бумаге, линия наклона крыши ворот становилась все отчетливее. Невзрачная пристройка билетной кассы, как будто прилипший к здоровому камню краб, плотно прижалась к стене Тондэмуна. Хвеин, думая о том бедолаге, которому приходится продавать билеты этим зябким предрассветным утром, с любопытством подошла к киоску, но окно оказалось плотно закрытым. Мимо проехал направляющийся в Ёнчхон трамвай. Хвеин, дрожа всем телом, стала ждать следующего.

Уличные фонари тускло освещали асфальтированную дорогу, а на небе, где краски рассвета смешивались с ясностью зачинающегося утра, еще слабо поблескивали выпуклые точки звезд, будто их облили водой. С противоположной стороны улицы возникли фигуры двух молодых людей. Они перешли трамвайные пути и направились в сторону Хвеин. По всей видимости, они тоже пришли ждать трамвая, потому что встали неподалеку от нее.

Косые лучи уличного фонаря осветили их лица. Один из парней со смуглой от загара кожей, толстыми губами и прыщавым лицом хотя и выглядел достаточно грузным и неповоротливым, но его манера то и дело трясти подбородком выдавала легкомысленность его натуры. Из-за того, что он был одет в изношенную кожаную куртку, его невольно можно было принять за уличного хулигана. Он все что-то суетливо тараторил на северном диалекте. Второй парень в одной руке держал завязанный в узел тюк, а в другой – сумку и всем своим видом смахивал на измученного учебой старшеклассника. Лицо его было бледным и, словно у человека, крайне потрепанного жизнью, напрочь лишено каких-либо признаков юношеского задора. При этом он явно обладал весьма мягким и податливым характером, какой обычно столь свойственен людям такой натуры.

– Ну а шта, если не смогу купить билета-та на поезд, как быть-та? – забеспокоился он.

В этой фразе слух Хвеин сразу уловил диалект родных краев. Она, сама того не подозревая, навострила уши. Ее всю будто обдало дыханием малой родины, столь явственным, словно это был запах близкого ей человека. Незнакомые молодые люди сразу в ее воображении предстали школьниками из родных мест. Скорее всего, у них начались каникулы, и они возвращаются к себе домой.

– Ой, да не беспокойся ты!

– А вдруг его нет на месте, тогда проблем не оберешься!

– Ой, а ведь сегодня воскресенье ж! Хм, а если у него выходной… О-ой, ладно, ладно, дом-то его всяко близко.

Из их диалога Хвеин догадалась, что суетливый и шумный парень в кожаной куртке должен приобрести билет на поезд для своего незадачливого приятеля. Что-то подсказывало ей, что второму школьнику не стоило доверять этому болтуну, бандитская внешность которого вызывала подозрение. Скорее всего, наивному деревенскому простаку, в чьих руках бессильно свисала дорожная поклажа, не удастся получить заветного билета, и он так и не сможет уехать домой. Сердце Хвеин, не ведая причины, наполнилось печалью.

С грохотом подкатил трамвай, следующий до Итхэвона. Школьники поднялись по ступенькам внутрь. Хвеин последовала за ними.

«В кассе билеты не продаются, можно вам наличными заплатить?» – спросила она у вагоновожатого, протягивая ему две купюры номиналом в десять хван. Едва мужчина машинально протянул руку за деньгами, как рядом послышались торопливые шаги и кто-то сказал: «Вот билет, пожалуйста». Это был деревенский парнишка. Он поспешно вложил в протянутую руку оранжевый трамвайный билет. Сперва такой поступок обескуражил вагоновожатого, но уже в следующую секунду ему стало все ясно, и он лишь окинул школьника неодобрительным взглядом, в котором буквально читалось: «Посмотрите, какой весь из себя добренький». Затем он дал сигнал к отправлению.

«Спасибо. Вот возьмите», – произнесла Хвеин и поспешно протянула школьнику деньги, которые с этого момента стали для нее тягостным бременем. В такой суете она произнесла это достаточно грубо, хотя у нее и пронеслась мысль, что такой жест может показаться бестактным с ее стороны. Ей стало очевидно, что не принять заботу другого – само по себе дурно, но и возвращать таким способом деньги – скупой и холодный поступок. Однако, поскольку для Хвеин это был совсем незнакомый человек, ей не оставалось ничего другого, кроме как ограничиться формальными рамками отношений купли-продажи. И тем не менее тот грубый тон, который прозвучал в ее словах, резанул ее собственный слух, из-за чего ей стало еще более неловко.

«Да не-е-ет, что вы, оставьте. Все нормально!» – запротестовал парень, перейдя на сеульский диалект и весь краснея. Хвеин не нашлась, что на это ответить, поэтому сразу ретировалась и села чуть в отдалении от двух приятелей.

Трамвай подобно змее ползком на брюхе тронулся в путь. В широком пространстве вагона, где находилось всего три пассажира, воздух был настолько холодным, что казалось, будто вот-вот все вокруг свернется и окончательно заледенеет. За дребезжащим стеклом город был сокрыт мраком, словно колыхающимся черным занавесом. В окне Хвеин столкнулась со своим отражением. Она сразу перевела взгляд на что-то другое. Школьники тоже притихли и сидели молча. Хвеин думала о том, что ей следовало бы хоть как-то выразить свою признательность вместо того, чтобы просто сидеть и складывать деньги в карман. Из-за этого ей стало еще тоскливее. Она не могла отыскать причину, которая бы позволила ей вновь заговорить с парнем и поблагодарить его еще раз. При всем при этом ее удручала ситуация, в которой ей приходилось притворяться равнодушной и безразлично смотреть в окно, хотя ее нервы были на пределе, и все мысли только и крутились вокруг какого-то ничтожного трамвайного билета. Оранжевая бумажка назойливо продолжала маячить перед ее мысленным взором. Хвеин вновь перевела глаза на стекло. В своем отражении она увидела угрюмый и враждебный взгляд. Она не выдержала и украдкой отвернулась. В этот момент ее осенила мысль: а почему бы не попросить у господина Сона приобрести для этого старшеклассника билет на поезд, ведь это же не составит ему труда?..

У Хвеин был знакомый по фамилии Сон, который поддерживал хорошие связи с ее фирмой. Если обратиться к нему с просьбой купить билет на поезд, он наверняка не откажет. Да взять хоть случай с Чоной, разве она накануне не просила у него о таком же одолжении для своей подруги? Желая сберечь столь светлую мысль, которая пришла ей в самый нужный момент, Хвеин опустила голову и сосредоточенно уставилась на свои ботинки. Однако как же теперь наиболее легко и непринужденно сообщить им эту радостную новость, ведь всяко все это будет выглядеть как-то несуразно… Она начала сердиться на себя от осознания того, что не может в эту минуту спокойно и рассудительно заговорить с двумя приятелями и разрешить сложившуюся ситуацию простыми словами. Про себя Хвеин прищелкнула языком от негодования. Ну вот кто его просил покупать ей билет?! Теперь приходится сидеть здесь и сгорать от смущения, что не может не злить. Но даже и такие рассуждения не могли успокоить ее тревожную душу. Хвеин пришел на ум почти один в один схожий с этим инцидент, который произошел с ней буквально несколько дней назад.

Было это так. Она ожидала знакомого и, чтобы скоротать время, зашла в кафе западного типа «Черная кошка». Нынче такие кафе стали появляться то тут, то там и быстро обрели популярность у горожан. К шести часам внутри все было так забито народом, что практически не оставалось свободных мест. Хвеин, обычно не посещающая таких заведений, как только вошла, была, прямо сказать, сбита с толку. Она, словно девчонка в окружении озорных ребят, совсем растерялась. Хвеин очень старалась сохранить хладнокровие, но ей это не удавалось, и ее щеки горели красным пламенем. Ей не оставалось ничего другого, как только сесть напротив незнакомого мужчины на единственное свободное место. «А может, выйти и подождать на улице», – подумала она, но в тот же миг такой шаг показался ей совсем нелепым. Для этого ей пришлось бы возвращаться мимо двух занятых столиков, которые стали преградой на пути к выходу. К тому же Хвеин почувствовала, что пристальный взгляд одной из официанток, которых здесь принято называть «леди», сверлил ей затылок.

В этой ситуации Хвеин совсем растерялась, и единственным логичным для нее решением стало оставаться на месте напротив незнакомца. Присутствие другого человека за столом сковывало ее и не давало расслабиться. Положение Хвеин осложнялось и тем, что в этой давящей, словно свинец, атмосфере ей некуда было направить свой взгляд. Глядеть все время на «тейбл» или в стену было, конечно, неловко, но и смотреть на незнакомца, сидящего напротив, было совсем невмоготу. Хвеин, всем своим существом призывающая поскорее прийти человека, с которым у нее была назначена встреча, устремила свой взгляд на входную дверь слева от себя. Это было единственным зазором в пространстве, где ее взор находил себе отдушину. Однако постепенно ей становилось все досаднее от осознания того, что ее глаза, подобно трусливому зайцу, вздрагивают каждый раз, когда в дверном проеме появляется новый посетитель. Ее взгляд беспорядочно переходил с места на место, останавливаясь то на вазе с цветами, то на картине, то на стене напротив. Душу Хвеин наполнило смятение, и руки сами по себе начали теребить платок, который она обычно подвязывала вокруг талии, чтобы носить в нем книги.

В этот момент рядом с ней промелькнул мальчишка, продающий газеты. Увидев его, Хвеин сразу торопливо и как-то совсем нерешительно окликнула его, пытаясь произнести: «Эй, мне газету, пожалуйста!» Он прошел мимо, как будто и не слыша ее. У Хвеин настолько пересохло во рту, что слова превратились в шепот. От этого она еще больше сконфузилась перед человеком, сидящим напротив. В таком состоянии Хвеин просидела еще некоторое время, пока наконец юный продавец не показался вновь.

– Дайте мне газету, – попросила она уже окрепшим голосом.

– Вам какую?

– Дайте сеульскую газету.

– А какую именно?

– Я про ту, которая так и называется «Сеульская газета».

С этими словами она достала купюру в сто хван и положила на стол. В это же самое время сосед напротив украдкой взял у разносчика газету «Тона ильбо» и полез в карман за деньгами. В его руке оказалось три купюры по десять хван. После этого он еще раз покопался в кармане и вытащил несколько тысячных купюр, среди которых затесалась одна десятихвановая. Он отделил ее от тысячных купюр и протянул мальчишке. Юный продавец газет без задней мысли решил, что Хвеин и ее сосед здесь вместе, поэтому не стал брать ее денег, а просто оставил их на столе и пошел дальше.

Хвеин искренне не понимала, с чего это вдруг абсолютно незнакомый человек решил заплатить за газету, которую она сама себе собиралась купить. При этом простое «спасибо» как будто застряло у нее в горле, и она не могла произнести ни слова благодарности. Она вперила взгляд в полученную газету, чтобы ситуация не казалась совсем странной. Она видела перед собой текст, но все буквы сливались воедино. Хвеин, словно пытаясь откреститься от проявленной доброты незнакомца, все думала о том, почему же люди так норовят помогать другим, когда их об этом никто не просит. Из ее изначального плана отгородиться от общества надоедливо маячащего перед ее взглядом соседа и успокоить нервы за чтением газеты ничего не вышло. Из-за этого она почувствовала себя совсем подавленной.

В этот момент в проеме входной двери появился долгожданный знакомый, с которым у Хвеин была назначена встреча, и стал жестами подзывать ее к себе. В конце концов эта история закончилась тем, что Хвеин молча встала и направилась к выходу, оставив на столе и газету, и деньги.

– Извините, позвольте поинтересоваться, а куда вы едете, случайно не в Пусан? – вымучивая из себя слова, обратилась Хвеин с вопросом к своим попутчикам в трамвае.

– Нет, мы едем в Ёсу. Это железнодорожная линия Хонам, – ответили они почти в унисон, при этом натягивая на руки грубые армейские перчатки.

Поколебавшись несколько мгновений, Хвеин вновь заговорила:

– Если у вас вдруг не получится купить билет, может быть, я смогу вам с этим помочь?

– Мы были бы очень вам признательны. А у вас получится его добыть?

– Не могу вам этого гарантировать, но я постараюсь.

Хвеин, наконец почувствовав облегчение, отвернулась к окну, медленно разжала сомкнутые в замок руки и сунула их в карманы пальто. Кончиками пальцев она нащупала хрустящий конверт. В конверте было десять тысяч хван. Как только Хвеин узнала от Чоны, что ее, Хвеин, мать больна, она сразу взяла заем под пятнадцать процентов. При этом у нее не было ни малейшего представления, как потом возвращать долг. Эти деньги, полученные Хвеин, которая не подумала о возможных последствиях, оказались для нее чем-то вроде подарков, которые какой-нибудь прогоревший отец наворовал для своего бедного семейства в канун Рождества. Хвеин, словно отрицая и то, что ее мать больна, и то, что она пошла на такой опасный риск, взяв эти деньги, удрученно закрыла глаза. И хотя она уже успела насмотреться на страдания людей вокруг и привыкла относиться к этому с большой долей цинизма, но не могла оставаться равнодушной к страданиям матери. Тот факт, что вся жизнь матери была наполнена трудностями и что ради своей дочери она изматывала себя тяжелой работой, от которой все быстрее старела, повергал Хвеин в такой ужас, перенести который было практически невозможно. Ментальная готовность хладнокровно встретить любые человеческие страдания потерпела крах, когда дело коснулось ее матери. Она изо всех сил старалась отвлечься от боли, наполняющей сердце, но это ей не удавалось. Хвеин тщетно пыталась прогнать мысли о матери. Даже сейчас, когда она рассеяно прислушивалась к разговору двух школьников, следующих с ней в одном трамвае, ее разум беспрестанно возвращался к этому и другим вопросам. И если их разговоры можно было назвать хоть сколько-нибудь содержательными, то ее мысли представляли собой сложный процесс сложения и вычитания разных воспоминаний и эмоций.

Этим утром с отъездом Чоны все вопросы, касающиеся Кёнгу, будут окончательно решены. Хвеин, для которой уже с год не было причин огорчаться или грустить по минувшему, сегодня передаст Кёнгу свой четкий ответ. Сегодня ее ответ прозвучит в первый и последний раз.

Как-то брошенные где-то на стороне слова Кёнгу о том, что он как будто сожалеет о помолвке с Хвеин, хотя они уже долго находились в отношениях, стали притчей во языцех для широкого круга ее знакомых. С тех пор прошел уже год, как Хвеин, никому не сообщая, покинула родной город, чтобы отделаться от этих неприятных разговоров. После этого Кёнгу, конечно, пытался изменить ее мнение о себе, посылая письма или действуя через мать, но Хвеин была непреклонна в своем молчании. Хвеин, однажды решившая для себя раз и навсегда расстаться, уже не могла простить сказанного Кёнгу, хотя и отпустить все то светлое, что было между ними, оказалось непросто. Поэтому она хранила молчание. Можно ли сказать, что вчера вечером она дала ясно понять Чоне, что у них с Кёнгу все кончено, потому что для нее самой все стало предельно понятно? На самом деле Хвеин так и не смогла определиться со своим отношением к Кёнгу и поставить точку в этом вопросе. При этом ей было абсолютно понятно, что даже просто на уровне чувств она уже никогда не сможет примириться с ним.

Трамвай прибыл на Сеульский вокзал. Хвеин вместе со своими попутчиками вошла в зал ожидания. Она стала всюду оглядываться в поисках Чоны. Той все еще не было на месте. Тогда Хвеин обратилась к школьникам: «Что ж, подождите меня здесь, пожалуйста. Я сейчас все узнаю и вернусь».

Хвеин повернулась и семенящей походкой устремилась на выход из зала. Скоро она оказалась в служебном кабинете. Господин Сон почти не удивился ее появлению и как ни в чем не бывало поприветствовал гостью, потому что уже вчера Хвеин навещала его в конторе, чтобы попросить купить билет в сторону Пусана, и даже заранее за него заплатила.

Хвеин скороговоркой выпалила: «Господин Сон, у вас получится сейчас купить билет до Ёсу?»

– Конечно, не вопрос!

– В таком случае приобретите для меня, пожалуйста, ко вчерашнему до Пусана еще один билет до Ёсу. Родственнику срочно понадобилось уехать.

Это была ложь. Затем Хвеин поспешно вернулась в зал ожидания. На месте не оказалось парня с северным диалектом, зато его сельский приятель-простак стоял без дела и рассматривал рекламу на стене.

– У меня все получилось! Пожалуйста, пройдите со мной.

– Право слово, мне очень неловко из-за этого…

Он молча последовал за Хвеин в кабинет. Отдал деньги господину Сону и, предупредив Хвеин, что будет дожидаться ее в зале, вышел. В натопленном помещении Хвеин осталась одна. Она села и стала ждать. Совсем замерзшая, она вдруг почувствовала, как все тело наполняется теплом и негой, от чего ее совсем разморило. В сердце, как если бы на дворе наступила весна, заиграло теплое чувство. Оно было таким мягким и нежным, словно на ощупь шерсть овечки, но явилось лишь на короткий миг. Хвеин никогда не удавалось задержать этого уютного мгновения надолго. В сознании снова стали возникать тревожащие как заноза мысли о болезни матери, о неминуемом разрыве с Кёнгу, о страданиях, с которыми предстоит столкнуться на жизненном пути. Она безучастно бросила взгляд на свои руки, которыми ухватилась за край стола. Вот они – ухоженные отполированные ногти. На офисных часах стрелка показывает ровно семь. Все помещение, белые стены которого отражают слепящие лучи светильника, залито как бы нефритовым светом. Совсем пустые стены, на которых нет хотя бы одной пейзажной картины. В углу комнаты, на крючках, приделанных к стене, висят напоминающая стебель зеленая нарукавная повязка с какой-то белой надписью, бегущей по ней, и небрежно зацепленная за крючок черная форма государственного служащего, лоснящаяся, как куча угля под палящим солнцем, сваленного у железнодорожных путей.