Философская философия философа

Философская философия философа

Эпизод 1: Лекция о лекции и лености лени

День клонился к закату, и тени на стенах неназванного университета удлинялись, становясь более… тенистыми. Тем временем кандидат неведомых наук в давно изученной и позабытой всеми области, а также просто Философ нового времени, Герман Арнольдович Сомов, покидал альма-матер с чувством глубокого морального превосходства, смешанного с лёгкой горечью от соприкосновения с человеческой глупостью.

Он нёс под мышкой потрёпанный портфель, набитый методичками собственного сочинения, которые никто, кроме него, не читал. На обложке верхней из них значилось: «Методология оптимизации структуры структурных элементов в условиях структурной неопределённости». Сомов обожал это название. В нем было все, что он бесконечно любил: методология, структуры, оптимизация и, конечно же, неопределенность. Это звучало как музыка. Как философская симфония. Столько сил было вложено в него, ведь работал он над этим названием значительно дольше, чем над содержанием методички.

В голове его, точно заевшая пластинка, проигрывался мотив только что прочитанной лекции, вернее, того, как аудитория не смогла оценить всей глубины ее глубинности. Невежды!

«Я излагал им структуру структурирования неструктурированных данных, – думал Герман Арнольдович, с сожалением покачивая головой. – Я открывал им тайны оптимизации оптимальных алгоритмов, которые могли бы быть и оптимальнее, а они… Тьфу, даже не пришли».

Аудитория в тот день была заполнена примерно на четверть. Остальные, видимо, поленились прийти. Тот факт, что в этот момент студенты где-либо работали, Сомова ни капельки не трогал. Ну ничего, на экзамене он припомнит это каждому пофамильно. Нет никакой разницы, отсутствуют эти студенты из-за лености или работы, ведь все едино. Работа – это не более чем жалкая отговорка для тех, кто не способен к настоящей науке.

Отдельным раздражающим его фактом стал нерадивый студент с третьего ряда, этот… как же его звали. Точно, Петров. Видите ли, тавтологию он услышал: «Структура структурируется структурно». Этому мальчишке глубокомысленное изречение Сомова показалось смешным, но ничего, не первый раз с таким сталкивается, он знает, как ставить подобных на место.

«Сомов снисходительно улыбнулся той самой улыбкой, которой учат на специальных курсах для интеллектуалов. – Петров, – голос Сомова стал ледяным, как невская вода в ноябре. – То, что вам, с вашим примитивным практическим мышлением, кажется тавтологией, на самом деле является диалектическим единством формы и содержания. Вы, наверное, думаете, что если написали пару строчек кода на своей работе, то разбираетесь в этих вопросах лучше меня? Глубокое заблуждение. Ваш код – это сиюминутная поделка, которая устареет завтра. А мои структуры – это вечное. Это философия процесса. Это понимание того, что за видимостью всегда скрывается сущность, а за сущностью – еще более глубокая сущность. Вы способны это осмыслить?»

Петров в тот момент хотел что-то ответить, но Сомов властным жестом остановил его и продолжил свою лекцию. В этот день еще один студент осознал всю никчёмность своего практического опыта перед лицом его, сомовской, теоретической мощи.

Эпизод 2: Шествие по бездне разврата сиюминутного и застывшего во времени

Герман Арнольдович вышел на улицу Рубинштейна, и его тотчас же накрыло волной вульгарности. Из каждого ресторана и из каждого бара, которых здесь было натыкано в явно избыточном количестве, лилась музыка, пахло едой и раздавался смех. Люди сидели на верандах, пили какие-то коктейли ядовитых цветов, ели мясо, громко разговаривали. Это было настоящее пиршество пошлости.

«А может все-таки Пир духа? Нет, они слышать о таком не слышали, – философствовал Сомов, лавируя между компаниями шумных парней и девушек. – Им бы только ублажать свою физическую физикальность. Желудочная философия, не более. Как говорил Декарт: "Я ем, следовательно, существую" или как там было. Неважно. Вот их уровень».

Он с презрением окинул взглядом вывеску очередного заведения с модным ничего не значащим названием из одного слова. Он, конечно, мог зайти в такое место, если бы захотел. Если бы посчитал нужным снизойти до этого уровня. Но он не считал. И потом, цены… не в них дело, конечно. Дело в принципе. Он выше этого. Его ужин – это пища для ума, а не для желудка. Хотя дома его, скорее всего, ждала гречка. Но гречка – это скромный удел гения, это его жертва на алтарь науки.

Свернув на Невский проспект, Сомов почувствовал себя увереннее. Здесь было просторнее, величественнее. Имперский размах. Правда, людей от этого меньше не становилось. Они текли сплошным потоком, это людское стадо, не осознающее своей стадности.

Особое место в его ежедневном маршруте занимал Аничков мост. Нет, не из-за красоты скульптур Клодта, хотя, безусловно, это был объект высокой художественной ценности. А из-за одной детали, которая приводила Германа Арнольдовича в состояние праведного гнева, смешанного с острым чувством собственного интеллектуального превосходства не только над живущими ныне людьми, но и над всеми когда-либо жившими до него.

Он остановился у коней, укрощаемых юношами. Подошёл поближе к тому самому, крайнему. Вот он, символ разврата человеческого. Некто Клодт спрятал на одном из коней потаённый сюрприз: если знать, куда смотреть, и смотреть очень внимательно, то в области, где у нормальных коней расположена соответствующая анатомия, можно было разглядеть миниатюрное лицо. Неважно уже чье оно, сколько рассказчиков, столько и версий, важен был сам факт. Запечатленный в камне вандализм.

И тысячи людей ежедневно проходят мимо и видят это безобразие, но ввиду примитивности своей не осознают всей глубины абсурда. Смеются и фотографируются. А он, Герман Арнольдович, видит. Видит и понимает. Это ли не доказательство его исключительности? Да. Наверняка это было оно.